Однажды он появился у неё в Доме Безымянных после занятий и даже не снял плащ. На щеках оставался холодный румянец, волосы намокли от мелкого снега, а в руках он держал старую книгу о путешественнике, ту самую, которую когда-то читал возле дивана, пока мать болела.

— Сегодня опять была она, — сказал Адриан, стоя возле двери. Он не уточнил имя, но Лиана поняла сразу и только отложила бумаги, не предлагая пока садиться. — Я вспомнил тот день с книгой, но лицо было Селесты. И я знал, что это неправильно, а потом подумал, что, может, неправильно уже то, что я всё время пытаюсь выбрать правильную мать.

Лиана посмотрела на сына. За последние месяцы он немного вытянулся, стал ещё больше похож на Кассиана в движениях, но теперь это сходство уже не вызывало прежней боли.

— Ты снова себя ругал? — спросила она и указала на стул. Когда Адриан сел, Лиана подтянула к нему блюдо с орехами, потому что он всегда забывал есть после занятий и потом становился невыносимо раздражительным. — Только не говори, что нет. У тебя то же лицо, что в семь лет, когда ты разбил вазу и пытался три часа признаться.

Адриан усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Иногда мне кажется, что я предаю тебя, — признался он. Пальцы легли на обложку книги и начали тереть стёртый угол, как всегда, когда мальчик нервничал. — Я знаю, что она не моя мать. Знаю, что воспоминания мне навязали. Но если в каком-то из них я люблю её, это чувство всё равно настоящее в тот момент.

Лиана почувствовала знакомую боль, однако за эти месяцы научилась не хвататься за неё первой. Слишком легко было сказать: забудь, откажись, это не твоё. Она сама уже знала, что человеческое чувство не становится простым только потому, что кто-то вмешался в его происхождение.

— Ты никого не предаёшь, — сказала Лиана и подвинула орехи ещё ближе, потому что Адриан так и не взял ни одного. — С тобой сделали то, на что ты не соглашался. Если твоя память любит Селесту в каком-то дне, это не значит, что ты выбрал её против меня. И не значит, что теперь обязан ненавидеть этот день, чтобы доказать любовь ко мне.

Адриан поднял глаза.

— Но она знала, что делает, — сказал он. В голосе появилась та взрослая жёсткость, которой в шестнадцать лет вообще не должно было быть столько. — К концу знала. Она сама мне сказала.

— Да.

Лиана не стала смягчать.

— И я не простила её.

Мальчик ждал.

— Но ты можешь помнить то хорошее, что чувствуешь рядом с ней, и при этом знать, что она сделала со мной, — продолжила Лиана. Она наклонилась и наконец сама положила орех ему в ладонь, после чего Адриан раздражённо посмотрел, но съел. — Люди не становятся предателями только потому, что в них одновременно помещаются две несовместимые вещи. Иногда это просто значит, что с ними случилось слишком много.

Адриан некоторое время жевал, потом тихо спросил:

— Ты говоришь про меня или про себя?

Лиана усмехнулась.

— Про обоих.

Он тоже улыбнулся. Через несколько минут уже рассказывал о новом преподавателе, который заикается каждый раз, когда злится, а потом забыл, зачем вообще пришёл. Такое тоже стало частью выздоровления. Иногда они могли говорить о памяти час. Иногда вообще не вспоминали Кассиана и Селесту, спорили о верховой езде, книгах, деньгах или о том, почему Адриан опять оставил мокрый плащ на стуле. Лиана особенно любила именно такие дни. В них сын переставал быть ребёнком между двумя матерями и снова становился просто её сыном.

Селеста поселилась не возле императорского сада и не в доме Вейров. После возвращения имени она сняла небольшие комнаты в западной части столицы, достаточно далеко от двора, чтобы никто не приходил смотреть на бывшую Лиану Вейр из любопытства. Первые недели она почти не выходила. Лицо продолжало меняться и после ритуала, словно тело медленно вспоминало форму, которую слишком долго заставляли быть другой. От прежней красоты ничего ужасного не осталось, как Кассиан пугал её, но и та совершенная молодая Лиана исчезла полностью. Селеста стала похожа на себя до всех переносов, хотя скулы были чуть резче, кожа возле левого уха сохранила тёмный след, а часть волос поседела у виска, несмотря на двадцать три года. Голос вернулся почти прежний. Именно его она, по собственному признанию, первое время боялась больше зеркала.

Лиана увидела её через два месяца после возвращения. Встречаться не собирались: Селеста пришла в Дом Безымянных передать ещё одну коробку документов, найденных среди вещей Кассиана после конфискации дома, и столкнулась с Лианой у лестницы. Обе остановились. Раньше в эту секунду между ними обязательно возникло бы сравнение — лицо, возраст, платье, взгляд, память о мужчине. Теперь Лиана прежде всего заметила дешёвые жёлтые серьги.

— Всё ещё носишь, — сказала она, кивнув на них. Селеста машинально коснулась уха и чуть улыбнулась.

— Они мои, — ответила она и подняла коробку повыше, потому что та начинала выскальзывать из рук. — Внутри три книги из нижнего шкафа и несколько писем. Думала оставить у следствия, но там человек трижды спросил, кто такой Кассиан Вейр, пока мы заполняли одну бумагу, поэтому решила, что у Роэна будет надёжнее.

Лиана взяла половину веса.

— Он обрадуется.

— По лицу?

— Он почти всегда выглядит так, будто только что узнал о дополнительной работе.

Они поднялись вдвоём. Коробку поставили на стол, Роэна на месте не оказалось, и несколько мгновений обе женщины стояли в комнате, не понимая, нужно ли расходиться сразу. Селеста первой посмотрела на кресло.

— Можно сесть? — спросила она и сама усмехнулась собственной осторожности. — Я всё ещё иногда забываю, что здесь никто не собирается приказывать, где мне стоять.

— Садись.

Лиана выбрала другое кресло.

Селеста опустилась, разгладила юбку и некоторое время рассматривала руки. Они тоже изменились после возврата: исчезла тонкость пальцев Лианы, ногти стали короче, на правой ладони появился маленький старый шрам, о котором Селеста вспомнила только после ритуала.

— Я больше не люблю горький чай, — сказала она неожиданно. Потом подняла глаза на Лиану и криво улыбнулась. — Вот это, наверное, самое унизительно простое открытие после всей великой трагедии.

Лиана усмехнулась.

— А какой любишь?

— Слишком сладкий.

— Кассиан терпеть не мог.

— Знаю.

Селеста на секунду замолчала.

— И я всё ещё иногда думаю о нём.

Лиана не удивилась.

— Конечно.

— Не так, как раньше.

— Я тоже иногда.

Селеста посмотрела.

Лиана пожала плечами.

— Девятнадцать лет не исчезают, даже если вернуть украденное.

Селеста опустила глаза.

— Я не знаю, любила ли его сама.

— Знаю.

— Иногда кажется, да. Иногда — что всё настоящее было только до первых переносов.

Она провела пальцами по тёмному следу возле уха.

— А потом вспоминаю, что и до них он нравился мне именно потому, что казался сильным, недоступным и выбирал меня тайно. Очень неприятное знание о себе.

Лиана ответила не сразу.

— Зато твоё.

Селеста усмехнулась.

— Да.

Они ещё немного поговорили. Не о прощении. Этой темы между ними почти не существовало, потому что обе знали ответ. Лиана не собиралась забывать, что Селеста сознательно участвовала в публичной подмене и пришла с ножом, а Селеста не пыталась превратить собственный последующий страх в оправдание. Но теперь они могли находиться в одной комнате без Кассиана между ними. Это оказалось неожиданно спокойно. Ни одна не пыталась доказать, кто лучше понял мужчину, кому он больше врал и кого на самом деле любил. Вопрос потерял значение вместе с системой, в которой обеим женщинам отводилась роль сравниваемых частей.

Кассиана держали не в обычной тюрьме. Обычная тюрьма слишком быстро перестала справляться с человеком, которого стража помнила по документам, но могла забыть после короткого разговора. Его поместили в небольшом охраняемом корпусе при магическом суде, где на каждой двери висело имя, а у поста лежала книга с описанием заключённого. Сначала это выглядело почти нелепо. Стражник входил, разговаривал с ним, выходил, а через полчаса сверялся с записью, чтобы вспомнить цвет глаз. Через месяц стало хуже. Люди знали, что Кассиан Вейр совершил преступления, знали о Переписи, о погибших женщинах, о похищенных связях, но лицо всё чаще превращалось в пустое место между фактами.