Лиана посетила его только однажды. Не из жалости и не ради последнего разговора. Суду понадобилось подтвердить несколько записей о жертвах, которые Кассиан всё ещё удерживал лучше остальных, и Роэн настоял, что без живого свидетеля связь может снова начать расползаться. Они пришли втроём: Лиана, Роэн и писарь суда. Кассиан сидел у окна в простой серой одежде, без украшений и фамильных печатей, и выглядел старше, чем несколько месяцев назад.

Он узнал Лиану сразу.

— Ты всё-таки пришла, — сказал Кассиан и встал. Потом посмотрел на Роэна, нахмурился и несколько секунд явно пытался вспомнить имя, хотя видел его уже несколько раз. — Вальд.

Роэн кивнул.

— Пока верно.

Кассиан усмехнулся.

Лиана села за стол.

— Нам нужны три имени, — сказала она и раскрыла книгу. Никакого желания обсуждать прошлое не было, и это удивило сильнее, чем если бы снова нахлынула ненависть. — Женщина под номером девятнадцать, мужчина из южной лечебницы и девушка, чей голос получил придворный певец Рейн.

Кассиан долго смотрел на неё.

— Ты даже не спросишь, как я?

Лиана подняла глаза.

— Как ты?

Он почти рассмеялся.

— Уже неважно.

— Тогда имена.

Кассиан сел.

Работали около часа. Он помнил источники прекрасно. Вот эта часть его наказания сохранилась полностью: каждая женщина, каждое лицо до переноса, страх, сопротивление, то, кому и за сколько отдавалась чужая черта. Мир забывал Кассиана, а сам он помнил всех, кого заставил исчезнуть. Лиана не знала, было ли это справедливо, и больше не пыталась решать. Справедливость вообще оказалась гораздо менее чистой вещью, чем представлялась в первые дни после склада.

Перед уходом Кассиан всё-таки остановил её.

— Адриан был? — спросил он и не посмотрел на Роэна, будто присутствие другого мужчины сейчас не имело значения. — На прошлой неделе не пришёл.

Лиана помолчала.

— Был занят.

Кассиан усмехнулся.

— Защищаешь.

— Нет.

Она закрыла книгу.

— Просто это его жизнь.

Он поднял глаза.

— Он забывает меня?

Вопрос прозвучал тихо.

Лиана не стала лгать.

— Иногда.

Кассиан отвернулся.

— Голос хуже всего.

— Знаю.

— Он говорил?

— Да.

Кассиан несколько секунд смотрел в окно.

— Скажи, чтобы записывал.

Лиана нахмурилась.

— Он и так записывает.

— Не только факты.

Кассиан повернулся.

— Мелочи.

Она поняла.

— Какие?

Он помолчал.

— Как я ругался, когда он забывал перчатки. Что всегда добавлял слишком много соли в яйца. Что однажды испортил ему деревянный корабль, потому что решил сам починить мачту.

Лиана почувствовала старую боль.

Не любовь.

Просто знание человека.

— Скажи сам, когда придёт.

Кассиан закрыл глаза.

— Если придёт.

— Это тоже его выбор.

Он усмехнулся без радости.

— Научилась.

Лиана посмотрела.

— Поздно.

— Но научилась.

Она встала.

Кассиан тоже.

Несколько секунд смотрел на её лицо.

Теперь взгляд был другим. Не проверял шрам. Не искал прежнюю Лиану.

— Я правда не помню, когда перестал видеть, — сказал он. Голос был усталым. — Иногда думаю, что это произошло постепенно. Потом кажется, что я всегда был таким.

Лиана не ответила сразу.

— Мне уже не нужно знать.

Он вздрогнул.

Она взяла книгу.

— Береги те воспоминания о сыне, которые ещё твои.

Кассиан кивнул.

Лиана ушла.

Адриан навещал отца реже, чем хотел Кассиан, и чаще, чем, по мнению некоторых родственников, заслуживал осуждённый преступник. Первый раз мальчик вернулся оттуда совершенно белый и не разговаривал до поздней ночи. Потом пришёл к Лиане домой — теперь она уже называла маленькие комнаты над Домом Безымянных домом — и сел на кухне, пока Роэн заваривал свой отвратительно крепкий чай.

— Я люблю его, — сказал Адриан после долгого молчания. Он сидел, сжав ладони между коленями, и смотрел на стол. — И каждый раз, когда понимаю, что люблю, мне становится противно.

Лиана поставила перед ним чашку.

— Почему?

Он поднял глаза почти зло.

— Потому что он сделал это с тобой.

— Да.

— С Селестой.

— Да.

— С теми женщинами.

— Да.

Адриан сжал челюсть.

— И всё равно я помню, как он учил меня держать меч. Как пришёл ночью, когда мне приснился кошмар. Как таскал на плечах, когда я сломал ногу.

Лиана села напротив.

— Всё это тоже произошло.

— Но разве я не должен…

Он остановился.

Роэн, стоявший возле печи, шумно поставил чайник и бросил через плечо:

— Если дальше будет слово «должен», я уйду. У вас в семье им злоупотребляют.

Адриан неожиданно рассмеялся.

Лиана тоже.

Роэн принёс собственную чашку и сел с краю стола, хотя разговор явно не касался его напрямую.

— Ты не обязан ненавидеть отца ради меня, — сказала Лиана, когда смех стих. Она провела пальцами по тёплой керамике. — И не обязан прощать ради того, что он когда-то был хорошим отцом. Разбирайся сам.

Адриан нахмурился.

— Это ужасно неудобно.

— Знаю.

— Было бы проще, если бы ты сказала, что правильно.

— Не скажу.

Роэн отпил чай.

— Наконец-то в доме появился ещё один человек, который понимает ценность слова «не знаю».

Лиана посмотрела на его чашку.

— Ты опять сделал слишком крепкий.

— Это не относится к философии.

— От этого твой чай не становится лучше.

Адриан переводил взгляд между ними, потом усмехнулся.

— Вы всегда теперь так?

— К сожалению, — ответила Лиана и отодвинула чашку Роэна от края, потому что тот опять поставил её прямо возле книги. — Он ещё оставляет сапоги посреди коридора и утверждает, что это временно.

Роэн возмутился.

— Один раз.

— Сегодня второй.

— Тогда два раза.

Такие вечера становились обычными. Адриан иногда оставался на ужин, иногда приходил только на полчаса. Селеста не появлялась одновременно с ним почти никогда. Роэн работал допоздна. Лиана постепенно заняла часть комнаты, потом часть шкафа, потом обнаружила, что её расчёска лежит возле его бритвы, а две пары платьев каким-то образом переехали из соседней комнаты. Никто не обсуждал момент переезда. Просто однажды Роэн ночью спросил, почему она снова идёт спать через коридор, если утром всё равно приходит за рубашкой, которую использует вместо халата.

— Потому что это моя комната, — ответила Лиана тогда, стоя в дверях и держа ту самую рубашку. Она прекрасно понимала, насколько глупо выглядит, и именно поэтому говорила особенно серьёзно. — У меня там кровать.

Роэн посмотрел на собственную кровать.

— Здесь тоже.

— Это твоя.

— Уже месяц половину занимаешь ты.

Лиана скрестила руки.

— Намекаешь, чтобы перестала?

Роэн нахмурился.

— Нет.

— Тогда что?

Он подумал.

— Намекаю, что можно перестать притворяться, будто твоя расчёска случайно четвёртую неделю лежит у меня.

Лиана посмотрела на расчёску.

Потом на него.

— Это не предложение руки?

— Господи, нет.

Она рассмеялась.

— Тогда, возможно, останусь.

Так и осталось. Никакой свадьбы не последовало. Лиана не хотела новой фамилии, а Роэн вообще не видел проблемы в том, что женщина, с которой он живёт, называется Вейр. Один раз она сама спросила, не раздражает ли его чужая фамилия в собственной постели. Он ответил, что раздражают её холодные ноги, разбросанные книги и привычка открывать окно в ноябре, а буквы в имени пока не мешали спать. Лиана обиделась ровно на пять минут, потом поняла, что получила лучший возможный ответ.

Они не жили идеально. Роэн терпеть не мог, когда Лиана переставляла записи, потому что после этого ничего не мог найти, а она ненавидела его привычку работать во время еды. Иногда он становился слишком молчаливым после очередной найденной Безымянной, и Лиана не всегда понимала, оставить его в покое или заставить говорить. Иногда она сама просыпалась раздражённой и весь день не хотела прикосновений, а Роэн поначалу принимал это слишком буквально и уходил даже тогда, когда ей хотелось, чтобы он просто находился рядом. Они учились. Спорили. Один раз Лиана швырнула в него полотенцем, потому что он три дня подряд складывал мокрые вещи на её кресло, а Роэн в ответ заявил, что женщина, пережившая ритуальную смерть, могла бы проявить больше стойкости перед влажной рубашкой. После этого полотенце полетело второй раз.