Когда композиция закончилась, Мирослава не отстранилась сразу. И я тоже. Мы замерли на последнем движении, слишком близко, слишком тихо, слишком явно забыв о том, что вокруг по-прежнему люди. Ее губы были в нескольких сантиметрах от моих, взгляд — уже без привычной насмешки, только с настороженным жаром, который я ощущал кожей. Я мог поцеловать ее в эту секунду. Абсолютно точно мог. И, скорее всего, она не оттолкнула бы. Но тогда точка невозврата была бы пройдена здесь, среди чужих глаз и музыки, как часть красивой публичной картинки. А я не собирался брать ее первый настоящий срыв как элемент светской программы.

Я отпустил ее медленно, почти болезненно для самого себя. Мирослава моргнула, будто возвращаясь из слишком плотной тишины, и тут же спрятала все за кривой усмешкой. Умница. Я и сам сделал бы так же.

— Видишь, — сказала она, — даже танец с тобой оказался подозрительно приличным. Я начинаю скучать.

— Не переживай. Ты еще не знаешь, как я умею портить тебе нервы.

— О, это я уже оценила в полном объеме.

— Нет, жена. Пока только демонстрационную версию.

Ее глаза вспыхнули. Она открыла рот, собираясь ответить чем-то особенно едким, но в этот момент рядом материализовалась Кира с восторженным выражением лица и сообщила, что если мы немедленно не прекратим смотреть друг на друга как герои кассовой катастрофы, пресса завтра сойдет с ума окончательно. Мирослава тихо фыркнула, я сухо поблагодарил Киру за профессиональную наблюдательность, и момент был потерян. Формально — к лучшему. По факту — я еще долго чувствовал на ладонях память о ее талии и слишком ясно понимал: сегодняшний вечер закончился без поцелуя только потому, что я его остановил. В следующий раз такой уверенности у меня может не быть.

Глава 17. Мирослава

Глава 17. Мирослава

После приема я думала, что дома мы разойдемся по своим комнатам и каждый будет приходить в себя в одиночку. Это был бы разумный, взрослый и безопасный сценарий. Следовательно, в нашей жизни он не мог сработать. Дом встретил нас ночной тишиной, мягким светом в холле и тем особым ощущением, которое бывает после слишком насыщенного вечера: будто стены еще хранят на себе чужие взгляды, музыку и недоговоренные фразы. Я сняла туфли прямо у лестницы, потому что ноги гудели, и собиралась быстро ускользнуть наверх, но Демид, конечно, оказался быстрее. Он стоял в нескольких шагах, ослабляя галстук, и выглядел так, что моя нервная система дружно попросила не делать резких движений. Слишком расслабленный для безопасного мужчины. Слишком собранный для равнодушного.

— Ты сегодня был на редкость терпим, — сказала я, надеясь, что обычная пикировка спасет ситуацию от лишней честности.

— А ты на редкость невыносима, — отозвался он.

— Значит, вечер прошел успешно.

— Смотря по чьим критериям.

Я подняла на него взгляд и тут же пожалела. В темном холле, без публики, без музыки, без необходимости держать лицо для чужих, его глаза казались еще темнее. И смотрел он уже не как на партнершу по кризисному браку и даже не как на женщину, с которой приятно пикироваться. Там было что-то гораздо прямее. Опаснее. Мужское до неприличия. Я почувствовала, как внутри все настораживается, а потом, вместо того чтобы отойти, зачем-то задержалась на месте. Прекрасное решение, Мирослава. Гениальное.

— Что? — спросила я, хотя прекрасно знала, что лучше не спрашивать.

— Ничего.

— Ты слишком долго молчишь для «ничего».

— А ты слишком хорошо выглядела сегодня, чтобы я быстро это забыл.

Слова ударили так неожиданно, что я на секунду просто уставилась на него. Демид почти никогда не говорил прямо. Дразнил, предупреждал, давил, отступал, но не выдавал комплименты в лоб. А тут вдруг — без прикрытия, спокойно и так, будто это не признание, а констатация факта. У меня даже язык не сразу нашелся. И, как всегда в моменты, когда становилось слишком горячо, пришел на помощь юмор.

— Осторожнее, Коршунов. Еще пара таких фраз, и я решу, что тебе нравится быть моим мужем.

— Мне не нравится, — сказал он, делая шаг ближе. — Мне уже опасно нравится слишком многое, что с этим связано.

У меня пересохло во рту. Мы стояли в холле одни, слишком близко к лестнице, слишком близко к ночи, слишком близко друг к другу. Я видела, как у него подрагивает жилка на шее, как медленно опускается на место ослабленный галстук, как тяжелеет взгляд. И впервые за все время мне стало ясно: если сейчас что-то случится, это уже не будет игрой в дразнилки. Это будет честный срыв двух людей, которые слишком долго ходили по краю. Страшно? Да. Хотелось ли мне отступить? Нет. Вот в чем была главная проблема.

Я сделала самую глупую вещь из возможных — не ушла. Более того, сама подошла ближе, сокращая последние сантиметры. Не из покорности, не из женской слабости, а из чистого упрямства. Если и падать, то не пятясь. Если и гореть, то глядя в лицо огню. Демид медленно поднял руку, будто давая мне время передумать, и коснулся пальцами выбившейся пряди у виска. Только убрал ее за ухо. Ничего больше. От этого невинного жеста по мне прошла такая мощная дрожь, что пришлось вцепиться ногтями в собственную ладонь, чтобы не выдать себя голосом. Он заметил, конечно. Этот мужчина замечал все, что касалось меня, и именно поэтому рядом с ним так трудно было притворяться железной.

— Скажи мне отойти, — тихо произнес он.

— А ты послушаешься?

— Не уверен.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Из вежливости.

Я нервно усмехнулась. — У тебя очень специфическое понимание вежливости.

— Зато честное.

Его пальцы задержались у моей скулы на долю секунды дольше, чем требовала вежливость любого государства мира. Я подняла голову, и наши лица оказались совсем близко. Настолько, что я уже ощущала его дыхание на губах. Мир сузился до этой точки. До теплой ладони у моего лица. До моей собственной руки, которая почему-то легла ему на грудь, будто искала опору. До сердца, которое колотилось у нас обоих уже без всякого стыда. В последний миг я еще могла отвернуться. Он — тоже. Никто не отвернулся.

Первый поцелуй оказался совсем не таким, как его рисует воображение в безопасные часы. Не мягким, не нежным, не «наконец-то». Он был как удар спички о коробок — резкий, горячий, почти сердитый от того, как долго мы оба это сдерживали. Демид поцеловал меня так, будто давно знал вкус моей дерзости и только сейчас получил право проверить его на самом деле. Я ответила мгновенно, без правильных пауз и женских церемоний. Наверное, потому что тоже слишком долго была натянута до предела. Его ладонь соскользнула с моей щеки к затылку, удерживая крепче, а вторая легла на талию, притягивая ближе. Я чувствовала все сразу: жар его тела, силу, напряжение, собственное безобразно честное желание, которое наконец получило выход. И, как ни странно, именно в эту секунду мне стало легче. Как будто бесконечная война между разумом и телом ненадолго закончилась перемирием на очень опасных условиях.

Когда он оторвался, мы оба дышали так, словно только что выбрались из глубокой воды. Я не сразу открыла глаза. Слишком страшно было увидеть в его лице что-то, что вернет меня в реальность раньше времени. Но когда все же посмотрела, поняла: вернуться уже не получится. Взгляд Демида был темным, голодным и таким же ошарашенно-честным, как, наверное, мой собственный. Будто он тоже не ожидал, что между нами рванет именно так. И это почему-то дало мне смелость на привычную защиту.

— Ну что, — прошептала я, — теперь хоть не будешь делать вид, что просто оцениваешь риски?

Его губы дрогнули в короткой опасной улыбке. — Нет, жена. Теперь я оцениваю масштаб катастрофы.

— Поздравляю. Ты в эпицентре.

— Ты тоже.

Я почти рассмеялась, хотя колени дрожали совершенно не от веселья. Поцелуй уже случился, мир не рухнул, но стал куда сложнее. Потому что теперь мы оба точно знали, что это не только игра. И не только брак на бумаге. Это была настоящая химия. Без права на невинность и без гарантии, что мы сможем остановиться там, где еще не слишком поздно.