Глава 22. Демид

Глава 22. Демид

Я не любил объясняться. Тем более на темы, где честность обычно работает против тебя. Но после разговора про Инессу, после объятия, после нового медийного удара стало ясно: Мирослава и так уже видит слишком много, чтобы продолжать кормить ее только функциональной информацией. Она заслуживала хотя бы часть правды о том, почему я вообще согласился на этот брак без долгих торгов, хотя любой другой на моем месте десять раз пересчитал бы риски. Юбилейный вечер фонда требовал от нас продуманной внешней стратегии, но прежде чем обсуждать, как именно держать публику за горло красивой картинкой, нам с ней нужно было прояснить кое-что внутри. Иначе любое слишком личное прикосновение на сцене могло превратиться в еще одну мину под ногами.

Мы остались в кабинете вдвоем уже под вечер, когда Кира уехала, а поток рабочих звонков наконец схлынул до терпимого уровня. Мирослава сидела на подоконнике с бокалом минеральной воды, закинув ногу на ногу, и выглядела опасно спокойной. Я давно научился распознавать этот ее режим. Самый неудобный. Когда злость уже не рвется наружу, а превращается в точный инструмент. В такие моменты она не кричит. Она задает вопросы, на которые лучше отвечать честно или не отвечать вовсе. И, как по заказу, первый вопрос прозвучал почти сразу.

— Почему ты согласился? — спросила она, не сводя с меня глаз.

— На брак?

— Не притворяйся глупее, чем ты есть. Да, на брак. На меня. На всю эту прекрасную корпоративную агонию с бонусом в виде моей невыносимой натуры.

Я медленно выдохнул и оперся ладонями о спинку кресла. Ответов было несколько. Формальный — долг перед Савелием, необходимость удержать холдинг, работающая схема защиты. Более неприятный — то, что я действительно не мог отдать ее судьбу в руки кого-то слабее, мягче или глупее. Самый неприятный — интерес к ней возник раньше, чем я успел его задавить, и уже в момент встречи в аэропорту выбор перестал быть для меня чисто деловым. Я мог солгать. Сказать только первую часть и оставить остальные за кадром. Но Мирослава слишком хорошо чувствовала фальшь, особенно теперь. Поэтому я начал с долга, а потом, почти против собственной воли, добавил, что это был не единственный мотив.

Она не моргнула. Только чуть наклонила голову, будто ловила интонацию.

— Продолжай, — сказала тихо.

— Твой отец доверил тебя мне не потому, что считал меня удобным. Он знал, что я не отступлю, если ситуация станет грязной. И он знал, что я не позволю использовать тебя как разменную монету.

— Как благородно. Почти можно прослезиться.

— Не перебивай.

Она закатила глаза, но замолчала. Я подошел ближе и остановился в двух шагах. Достаточно, чтобы видеть, как у нее меняется дыхание, когда разговор заходит в зону, где заканчиваются шутки. Достаточно, чтобы самому ощущать, как становится теснее в груди от необходимости говорить то, что я обычно никому не говорю. Мирослава имела странную способность вытаскивать из меня не только злость и желание, но и правду, которую проще держать запертой. Опасное качество для женщины, с которой у тебя контрактный брак.

— И еще он был прав в одном, — сказал я. — Тебя нельзя спасать мягкими методами. Рядом с тобой бесполезны вежливые мальчики, пустые комплименты и обещания «все решить». Ты их разорвешь раньше, чем они договорят.

На этот раз уголок ее рта все же дернулся. — То есть ты женился на мне, потому что у меня плохой характер?

— В том числе.

— Боже, какая романтика.

— Я же предупреждал.

Я сделал еще шаг, и теперь между нами осталось совсем немного воздуха. Мирослава не соскочила с подоконника, не отвернулась, не попыталась снова спрятаться за юмором. Только смотрела на меня с тем самым вниманием, от которого хочется либо закрыться наглухо, либо сказать уже до конца. Я выбрал второе.

— А потом стало хуже, — произнес я.

— Для кого?

— Для меня.

В ее глазах вспыхнуло нечто очень тихое и очень острое. Мне не нужно было уточнять, что именно я имею в виду. Она и так поняла. Поняла раньше, чем я договорил про то, что интерес к ней перестал быть контролируемой помехой. Что рядом с ней я впервые за долгое время начал не только просчитывать риски, но и реагировать как мужчина, которому мало держать дистанцию. Что желание защитить ее уже давно перестало быть только долгом перед мертвым другом. И, наверное, самое неприятное — что я не уверен, когда именно пересек эту черту. В аэропорту? В библиотеке? В момент, когда она поставила на место совет директоров? Или когда после отцовского архива не оттолкнула меня сразу? Вероятно, все началось раньше, чем я хотел заметить.

Мирослава медленно спустилась с подоконника и оказалась передо мной. Ее голос, когда она заговорила, стал ниже, мягче, но в нем по-прежнему оставался стальной каркас.

— А если я скажу, что мне тоже хуже? — спросила она.

Это было почти признание. Не в любви — мы оба не настолько сумасшедшие и не настолько наивные. Но в чем-то не менее опасном: в одинаковом уровне вовлеченности. Я смотрел на нее и понимал, что должен остановить разговор до того, как он скатится в зону, где уже не останется даже попытки держать себя в руках. Вместо этого поднял руку и коснулся большим пальцем ее подбородка. Очень легкое движение. Очень плохая идея.

— Тогда нам обоим придется быть умнее, чем хочется, — сказал я.

— Звучит ужасно скучно.

— Зато безопасно.

Она тихо рассмеялась. — С тобой безопасно не бывает, Демид. Ты как дорогая авария. Вроде понимаешь, что нельзя, а глаз не отвести.

Я почти улыбнулся. Почти. Потому что если бы улыбнулся по-настоящему, то следом наверняка сделал бы то, чего нам пока еще лучше избегать. Вместо этого я предложил обсудить завтрашнюю стратегию на фондовом вечере. Мирослава закатила глаза так выразительно, будто я только что прервал особенно удачную сцену ради совещания по бухгалтерии. Возможно, так и было. Но иногда остановиться на полшага до катастрофы — единственный способ сделать ее еще более сладкой в следующий раз.

Глава 23. Мирослава

Глава 23. Мирослава

Подготовка к юбилейному вечеру фонда Воронецкого превратилась в изощренную форму психологической пытки. Все утро вокруг меня крутились стилисты, организаторы, PR-люди, флористы и прочие представители красивой индустрии контроля над чужой картинкой. Каждый хотел чего-то: одни — идеальную посадку платья, другие — правильное время выхода, третьи — безупречный ракурс для прессы, который уничтожит слухи о фиктивности брака быстрее, чем любая пресс-конференция. Я терпеть не могла, когда мной так плотно занимаются, и держалась исключительно на том, что если выживу этот день без убийства, то смогу официально считать себя зрелой женщиной. Ближе к вечеру меня почти отпустило, но тут в дверях гардеробной появился Демид. И все мои усилия по сохранению ровного пульса немедленно пошли прахом. Этот мужчина обладал поразительным талантом портить мне выдержку одним фактом присутствия.

Он остановился у двери и посмотрел на меня так, что стилистка, умница, под благовидным предлогом испарилась из комнаты за три секунды. Я осталась одна в темно-бордовом платье, которое обнимало фигуру гораздо откровеннее, чем требовала моя душевная безопасность, и в компании мужчины, с которым накануне мы слишком честно поговорили о взаимной катастрофе. Демид был в темном смокинге, безупречный, тяжелый, опасно спокойный. Я поймала себя на том, что в очередной раз слишком долго смотрю на его рот, и мысленно пообещала себе когда-нибудь выжечь эту пагубную привычку каленым железом. Желательно после того, как еще пару раз ей воспользуюсь. Чисто для науки.

— Если ты пришел сказать, что мне нужно быть убедительнее на публике, разворачивайся, — предупредила я. — У меня и так чувство, будто меня собираются презентовать рынку как ограниченную серию катастрофы.