С этими мыслями я вышла в ванную, умылась, переоделась в шелковую пижаму и вернулась в спальню. За дверью было тихо. Дом спал или хотя бы делал вид. Я легла, выключила лампу и несколько минут лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. Тишина постепенно переставала быть нейтральной и становилась звенящей. В такие ночи особенно ясно чувствуешь чужое присутствие в доме, даже если между вами стены, лестницы и здравый смысл. Я уже почти провалилась в вязкую дрему, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя Веры Соколовой. Время было далеко за полночь. Сердце неприятно кольнуло еще до того, как я ответила.
Новости оказались хуже, чем хотелось даже на фоне последних дней. Один из заместителей отца, человек, считавшийся безусловно лояльным, исчез, а перед исчезновением вывел часть конфиденциальных файлов из внутреннего контура. Вера говорила быстро и сухо, а я уже накидывала халат поверх пижамы, понимая, что ночь закончилась. Когда я вышла в коридор, дверь напротив открылась почти одновременно. Демид уже был одет, собран и в том самом опасном состоянии, когда его внешняя сдержанность становится почти страшной. Он спросил, что именно сказала Вера, хотя, судя по лицу, уже знал большую часть. Я пересказала коротко, и чем дальше говорила, тем отчетливее ощущала, как сильно меня бесит собственное облегчение от того, что в этот момент рядом именно он. Надежный. Жесткий. Не задающий лишних вопросов. Неприлично успокаивающий одним фактом своего присутствия.
— Ты едешь со мной? — спросил он.
— Даже не надейся оставить меня дома.
— Это не обсуждается.
— Вот и чудесно. Мы наконец в чем-то согласны.
Я шла рядом с ним по лестнице вниз, затягивая пояс халата чуть туже, и ощущала на себе его взгляд. Не наглый, не раздевающий, но слишком внимательный, чтобы его можно было не замечать. Видимо, шелк и сонная растрепанность действовали на него не хуже, чем его собранность — на меня. Эта мысль была почти неприлично удовлетворяющей. Значит, не только я хожу по краю. Значит, если сорвусь, падать придется не одной. Утешение, конечно, сомнительное. Но в нашем браке, похоже, даже утешения уже имели привкус вызова.
По дороге в офис мы почти не разговаривали. Я смотрела в темное окно, на редкие огни и мокрый асфальт, а внутри упрямо крутилась одна и та же мысль: либо я возьму себя в руки и научусь использовать это притяжение, не позволяя ему использовать меня, либо однажды просто проиграю, даже не заметив момента. С Демидом нельзя было позволить себе роскошь наивности. Он не тот мужчина, рядом с которым безопасно растворяться. Если он действительно попал в ту же ловушку желания, что и я, значит, тем более нельзя первой путать влечение с капитуляцией. Пусть думает, что контролирует ход. Пусть играет. Я тоже умею играть, когда ставка достаточно высока. Вопрос только в том, выдержит ли мое тело ту войну, которую разум уже объявил.
Глава 12. Демид
Глава 12. Демид
Глава 12. Демид
Ночной вызов подтвердил худшее: утечка внутри контура была серьезной, а исчезновение заместителя Савелия означало не просто панику, а чью-то заранее подготовленную страховку. В офис мы приехали за пятнадцать минут, и все это время я чувствовал рядом напряжение Мирославы так же отчетливо, как собственное. Она держалась собранно, но я видел, насколько усталой стала ее линия рта, как глубже залегла тень под глазами и как злость уже почти вытеснила из нее шок. Это хороший знак для войны и плохой для души. Я знал немало людей, которых злость спасала в кризис и калечила после. Мирослава пока держалась на первой стадии, но слишком ярко, слишком остро. Если все пойдет так и дальше, ей придется быстро научиться не только кусать, но и переживать удары без внутреннего самосожжения. Чужой опыт этому не учит. Только собственная кровь. Желательно в переносном смысле. Хотя в нашем круге и это не всегда гарантия.
В кабинете уже ждали Вера, Глеб и двое моих людей из финансовой безопасности. На столе были разложены распечатки логов, схемы маршрутов доступа, выписки по внутреннему архиву и фотографии с камер, на которых исчезнувший заместитель покидал здание через служебный выход. Мирослава просмотрела бумаги быстрее, чем я ожидал, и почти сразу ткнула пальцем в одну из папок, заметив нестыковку по времени выгрузки файлов. Умно. Очень умно для человека, которого еще неделю назад держали вдали от оперативной кухни. Вера посмотрела на нее с легким одобрением, а я — с раздражающей примесью гордости, которой у меня вообще не должно было быть. Но была. Потому что видеть, как она не ломается, а включается в бой, оказалось почти физически приятно. И это уже выходило далеко за рамки делового сотрудничества.
Когда обсуждение зашло в тупик, я предложил разделить задачи и лично поехал проверить одну из внешних связок, которая могла вывести нас на посредника. Мирослава, разумеется, заявила, что поедет со мной. Я сказал «нет» раньше, чем дослушал формулировку. Она вскинулась немедленно, так резко, будто я оскорбил ее не отказом, а самим правом отказывать. В комнате повисла та особая тишина, которую мои люди давно научились распознавать как сигнал не вмешиваться. В такие моменты Мирослава всегда становилась еще красивее и опаснее: глаза светлели от злости, голос понижался, движения обретали точность удара. Она не умоляла и не спорила ради шума. Она шла на таран. Обычно я это уважал. В данный момент это еще и дико заводило, что было совершенно лишним.
— Я не останусь здесь в роли мебели, пока ты будешь решать, что мне можно знать, а что нет, — сказала она.
— А я не повезу тебя на встречу, где может начаться грязь, — ответил я.
— Ты мне не отец.
— И слава богу.
Последняя фраза сорвалась резче, чем я планировал. Мирослава шагнула ко мне, уперлась ладонью в стол между нами и тихо, но отчетливо произнесла, что если я еще раз попробую посадить ее под стеклянный колпак, она устроит мне такую жизнь, что внешние враги покажутся детским утренником. Глеб отвел взгляд в сторону, Вера с каменным лицом перелистнула страницу, а я смотрел только на женщину напротив и понимал, что уже не уверен, чего во мне больше — злости или желания прижать ее к себе, чтобы она перестала сверкать на весь мир этими убийственными глазами.
В итоге я взял ее с собой, но посадил во вторую машину и усилил сопровождение. Она расценила это как личное оскорбление и всю дорогу демонстративно не смотрела в мою сторону. Я сидел напротив, слушал короткие доклады по гарнитуре и ловил себя на том, что половина внимания все равно уходит на нее. На то, как она сцепила пальцы, скрывая напряжение. На то, как упрямо смотрит в окно, будто один лишний взгляд в мою сторону будет уже уступкой. На то, как плотно сжаты ее губы, которые несколько раз за последние сутки оказывались в опасной близости от того, чтобы я просто перестал быть разумным человеком. Все это раздражало до бешенства. Я привык контролировать среду, риски, людей, собственные импульсы. Мирослава же оказалась фактором, который не вписывался в привычную сетку управления. Слишком живая. Слишком непредсказуемая. Слишком желанная для того контекста, в котором вообще не должно быть места желанию.
Встреча ничего не дала, кроме подтверждения, что против нас работает не один внешний игрок, а сразу несколько заинтересованных сторон, сцепленных общей выгодой. Когда мы вернулись в машину, было уже под утро, и усталость наконец начала проступать даже сквозь ее упрямство. Мирослава откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза на пару секунд, видимо решив, что я этого не замечу. Я заметил. И внезапно ощутил не раздражение, а почти болезненную потребность убрать с ее лица эту жесткую усталость, дать ей выдохнуть хоть на час, закрыть от всего. Не как бизнес-актив, не как наследницу, не как проблему. Как женщину, за которую у меня уже включились совершенно неправильные инстинкты. Вот тут стало по-настоящему опасно. Желание — это одно. Оно честно и примитивно. А вот когда к нему примешивается желание защищать не по контракту, а по личному внутреннему праву, ситуация выходит на другой уровень. На тот, где фиктивный брак начинает трещать под реальными чувствами. Я таких трещин в своей жизни не допускал. И уж точно не собирался допускать сейчас.
