— Мою жену не интересуют частные консультации от мужчин, которые не умеют вовремя отступать, — произнес я.

Арденский усмехнулся. — Вы слишком напряжены, Демид Александрович.

— А вы слишком смелы для человека, который путает вежливость с правом.

Между нами на секунду повисла тишина, от которой даже музыка в зале стала казаться дальше. Мирослава стояла рядом, и я чувствовал, как в ней кипит ответная реакция. Она бы не позволила говорить за себя, если бы не понимала, что сейчас я бью не только из ревности. Я бил потому, что видел угрозу. И именно в этот момент окончательно осознал еще одну неприятную правду: если кто-то из них попробует использовать ее как наживку, я сорвусь куда жестче, чем позволяет разум. Уже без всякой игры.

Позже, когда официанты сменили подачу и основная толпа сместилась в центральную часть зала, Мирослава вытащила меня в боковой кабинет фонда якобы для короткой передышки. На деле ей просто нужно было выпустить яд. Едва дверь закрылась, она развернулась ко мне с горящими глазами и сообщила, что Арденский и Инесса точно связаны. Я ответил, что тоже это видел, и попросил ее не делать резких движений до тех пор, пока мы не закрепим наблюдение и не получим прямое подтверждение. В ответ она вспыхнула ровно так, как я и ожидал: мол, все всегда упирается в мои инструкции, мою осторожность и мое вечное «не сейчас». Я выслушал первые две фразы спокойно, но на третьей она подошла слишком близко, ткнула мне пальцем в грудь и сказала, что устала жить в режиме чьих-то разрешений. Это был не просто спор. Это была боль, замешанная на бессилии. И, как назло, боль эта шла от женщины, которую мне уже хотелось не только защитить, но и взять себе целиком — со всем огнем, язвительностью и кошмарным умением выводить меня из равновесия.

Я перехватил ее за запястье не грубо, но жестко достаточно, чтобы она замолчала на полуслове. Второй рукой уперся в край письменного стола рядом с ее бедром, почти отрезая путь. Мы оказались слишком близко. Настолько, что ее дыхание цепляло мне подбородок, а мой контроль — последние нитки. Мирослава вскинула голову, и в ее глазах не было ни капли страха. Только ярость, вызов и то самое невыносимое знание, что я тоже уже на грани. В такие секунды мужчины либо отступают навсегда, либо признают, что поздно. Я смотрел на нее и понимал: игра умерла окончательно. Осталось только решить, кто первый назовет то, что уже происходит между нами, своим настоящим именем.

— Не смотри на меня так, будто имеешь право мной командовать, — прошептала она.

— А ты не стой так близко, если не хочешь, чтобы я забыл о приличиях, — ответил я так же тихо.

— Это угроза?

— Нет. Последнее предупреждение.

Ее губы дрогнули, но не от усмешки — от напряжения. Я видел, как быстро поднимается ее грудь, как пульсирует тонкая жилка на шее, как в зрачках плавится упрямство во что-то гораздо более опасное. Мне стоило отпустить ее в ту же секунду. Вместо этого я наклонился ближе и остановился в миллиметре от ее рта, позволяя ей самой решить, будет ли следующий шаг. Мирослава не отступила. Не отвернулась. Только хрипло выдохнула мне в губы: «Черт тебя возьми, Демид». И именно в этот момент дверь кабинета с тихим стуком распахнулась. На пороге застыл Глеб с выражением лица человека, который очень хотел бы оказаться где угодно, только не здесь. Я медленно выпрямился, отпустил Мирославу и повернулся к нему, чувствуя, как внутри все еще горит незавершенный срыв. Глеб коротко сообщил, что у нас есть срочная информация по Инессе. И, возможно, прямой выход на того, кто заказал первую фазу атаки.

Катастрофа снова отложилась. Но теперь уже не отменялась вовсе.

Глава 25. Мирослава

Глава 25. Мирослава

Я всегда считала, что самые грязные удары наносят не враги. Враги хотя бы не притворяются своими, не улыбаются тебе за столом и не знают, где у тебя самые тонкие места. Глеб привез информацию по Инессе быстро, жестко и без лишних слов, как он обычно и работал. Мы втроем — он, Демид и я — закрылись в кабинете фонда, где еще несколько минут назад между мной и моим фиктивным мужем искрил совсем другой пожар. Теперь же на стол легли распечатки звонков, снимки с камер и сводка по встречам, от которой кровь у меня медленно превращалась в лед. Инесса действительно контактировала с Арденским напрямую, причем не только в последние дни. Нить тянулась глубже, дальше и, что хуже всего, пересекалась с именем человека, которого я в этом уравнении до последнего не подозревала. Тимур Воронецкий. Мой двоюродный брат. Любимец семейных встреч, улыбчивый золотой мальчик с безобидными шутками и слишком гладкими манерами.

Тимур всегда казался мне скорее пустым, чем опасным. Он любил дорогие часы, громкие вечеринки и рассказы о том, как «семья должна держаться вместе», особенно когда от этой семьи можно было получить выгодный контракт или доступ к фамилии. Я никогда не воспринимала его всерьез. Похоже, это была моя ошибка. Согласно данным Глеба, именно Тимур несколько месяцев назад свел Инессу с одним из юридических консультантов Арденского, а потом выступал посредником в еще двух встречах, где обсуждались схемы по раскачке совета директоров. Не исполнитель. Не мозг. Но важный проводник. Самое мерзкое в таких людях — не масштаб их влияния, а то, как уверенно они чувствуют себя в роли двуликого родственника. Они не считают предательство чем-то драматичным. Для них это просто способ выгоднее устроиться на чужом крушении.

Я долго молчала, глядя на имя Тимура в сводке, будто если смотреть достаточно внимательно, буквы сами сложатся во что-то менее омерзительное. Не сложились. Перед глазами один за другим всплывали эпизоды последних лет: как он хлопал меня по плечу на дне рождения отца, как снисходительно шутил про мой «характер с гарантией брака по расчету», как недавно первым прислал цветы на похороны. Все это вдруг обросло новым смыслом, и от нового смысла захотелось умыться чем-то покрепче холодной воды. Я поймала себя на том, что слишком сильно впилась ногтями в ладонь. Демид заметил это мгновенно и, не говоря ни слова, накрыл мои пальцы своей рукой, заставляя разжать кулак. Нормальная женщина, возможно, в такой момент позволила бы себе слабость. Я же, напротив, ощутила, как во мне поднимается то самое ледяное спокойствие, которого стоит бояться не меньше ярости. Потому что именно в таком состоянии я перестаю думать о последствиях.

— Я хочу видеть его сегодня, — сказала я.

Демид даже не поднял головы от бумаг. — Нет.

— Это не просьба.

— А это не обсуждение.

Я повернулась к нему так резко, что стул заскрипел по паркету. Он уже смотрел на меня, и по этому взгляду было ясно: сейчас мы снова упрёмся в стену из его контроля и моего упрямства. Видимо, судьба решила, что пока у нас недостаточно внутренних пожаров, стоит добавить еще и привычный жанр бытового апокалипсиса под названием «Коршунов запрещает, Мирослава не слушается». Глеб благоразумно сделал шаг назад к двери, оставляя нам пространство для спора. Умный человек. Даже слишком умный для того, чтобы добровольно стоять между двумя заведенными психами в дорогой одежде.

— Он мой родственник, — произнесла я медленно, чтобы голос не сорвался в крик. — И если эта скользкая семейная амеба решила торговать кровью моего отца, я имею право смотреть ему в глаза, когда он будет врать.

— Имеешь. Когда мы подготовим ловушку. А не когда ты на эмоциях ломанешься к нему без страховки.

— Опять твое любимое «не сейчас»?

— Опять твое любимое «я все сама»?

Мы стояли почти вплотную, и я уже чувствовала, как привычный ритм нашей войны начинает выходить за пределы комнаты. Если бы дело касалось чего угодно другого, я бы, возможно, еще попыталась съязвить, перевести в остроумную пикировку. Но сейчас во мне кипело не то состояние. Я хотела рвать. Тимура, Инессу, всех, кто посмел превратить смерть отца в бизнес-план. И часть этой ярости автоматически пришлась по Демиду просто потому, что он стоял ближе всех и снова пытался решать за меня момент удара. Может, он был прав. Но быть правым рядом со мной — не всегда самый безопасный выбор.