— Это и есть твоя ошибка, — произносит он. — Я никогда не играю в то, что не собираюсь выиграть.

— Тогда готовься проиграть.

— Попробуй заставить меня.

Наши взгляды сцепляются, как лезвия.

И в этом молчании слишком много всего, чему сейчас не место: ярость, вызов, взаимное раздражение и что-то еще, от чего сердце начинает биться не так, как должно.

Первой отвожу взгляд я.

Не потому что сдалась.

Потому что если нет — либо ударю его, либо сделаю еще большую глупость.

Сжимаю пальцы в кулак, хватаю сумку со спинки кресла и иду к двери.

У самого выхода останавливаюсь.

Не оборачиваюсь.

— Запомни, Демид, — говорю ровно. — Фиктивный брак еще не делает меня твоей.

— А ты запомни, Мирослава, — доносится мне в спину его голос. — Я и не собирался довольствоваться фикцией.

Я выхожу, не дав себе права замедлить шаг.

Только в коридоре понимаю, что дышу слишком быстро.

И что война, которую отец зачем-то начал за меня, только что стала моей.

А хуже всего — у этой войны глаза Коршунова.

Темные.

Спокойные.

И слишком хорошо знающие, как именно меня сломать.

Глава 1. Демид

Глава 1. Демид

Незадолго до смерти Савелия Воронецкого я понял, что привычный порядок начал трещать, хотя внешне все выглядело безупречно. В его центральном офисе всегда пахло дорогим деревом, кофе и чужими нервами, которые сотрудники старательно прятали за ровными лицами и выверенными интонациями. Я поднимался на сорок второй этаж, просматривая сообщения на телефоне, и уже по количеству пропущенных вызовов от Савелия понимал: разговор будет не из приятных. Он никогда не дергал меня по пустякам, а если делал это трижды за утро, значит, либо где-то всплыла крупная утечка, либо кто-то решил вскрыть ему брюхо на глазах у совета директоров. Когда двери лифта разъехались, меня встретила не его секретарь, а Вера Соколова, семейный адвокат, и одно это уже было плохим знаком. Вера не занималась текущей текучкой, не носила кофе и не провожала гостей в кабинет, если дело касалось обычного аврала. Ее присутствие означало, что Савелий готовится не к ссоре, а к войне.

Она молча кивнула мне и, не тратя времени на любезности, повела в кабинет коротким коридором, отрезанным от общего офиса стеклом и системой контроля доступа. Воронецкий стоял у окна спиной ко входу, заложив руки за спину, и даже без слов было видно, насколько он напряжен. Я знал его больше десяти лет и видел в разных состояниях: после удачных сделок, после тяжелых переговоров, после ударов, от которых другие долго собирали бы себя по частям. Но сейчас в нем было что-то другое — не злость и не раздражение, а холодная расчетливая спешка человека, который наконец признал, что время уходит быстрее, чем он рассчитывал. Когда он повернулся, я заметил, что за последние недели он заметно осунулся, а у рта залегла жесткая складка, которой раньше не было. Он кивнул Вере, дождался, пока она закроет дверь, и только потом посмотрел на меня так, будто решал, сколько именно правды можно выдать за один раз. Мне это не понравилось сразу.

— Ты сказал, что вопрос срочный, — произнес я, снимая перчатки и бросая их на край стола. — Надеюсь, не ради того, чтобы я любовался твоей новой системой безопасности.

— Ради того, чтобы ты перестал шутить и послушал внимательно, — отрезал он. — У нас завелась крыса. Не мелкий вор, не болтливый менеджер, а человек, который сливает наружу ключевые решения до того, как они проходят по внутреннему контуру.

Я сел в кресло напротив и скрестил руки на груди, не сводя с него взгляда. За последние месяцы мы уже ловили утечки, но ни одна из них не выглядела настолько опасной, чтобы Воронецкий сам звучал так сухо и зло. Он бросил на стол папку, затем вторую, а следом планшет, на котором были открыты графики, маршруты платежей и сводки по цепочке аффилированных лиц. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: кто-то не просто подворовывал информацию, а системно готовил почву для передела активов. И делал это не снаружи, а изнутри.

Воронецкий коротко прошелся по кабинету и остановился у бара, но наливать себе ничего не стал. Это было на него не похоже: обычно в конце тяжелого разговора он позволял себе пару пальцев виски, но сейчас держал себя так, словно даже лишнее движение могло ослабить контроль. Он объяснил, что в последние недели начались странные движения вокруг двух дочерних структур, затем кто-то попытался раскачать совет через миноритариев, а параллельно в министерских кабинетах активизировались люди, давно мечтавшие откусить у него самые жирные куски. Слишком синхронно, слишком грамотно и слишком вовремя. Я слушал молча, выстраивая в голове схему, и с каждым новым фактом понимал: здесь не просто деловое давление, а подготовка к силовому захвату под видом корпоративной турбулентности. Они хотели не шумного скандала, а управляемого обрушения, после которого нужные активы перейдут в правильные руки. Классическая грязная работа, только исполнители были явно не из любителей.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил я, когда он наконец замолчал. — Чтобы я нашел, кто продает тебя по частям, или чтобы заранее перекрыл им кислород?

— И то, и другое, — ответил Савелий. — Но главное — чтобы ты взял под контроль то, что не должно достаться никому из них.

— Говори прямо.

Он открыл нижний ящик стола, достал темно-синюю папку и положил передо мной с таким выражением лица, будто вручал не бумаги, а запал от боевой гранаты. Внутри лежали проекты решений, трастовые документы, доверенности и отдельный запечатанный конверт с пометкой «вскрыть только при необходимости». Я пролистал первые страницы и медленно поднял глаза на Воронецкого. Он не отвел взгляда.

— Ты хочешь повесить все на нее, — сказал я.

— Я хочу, чтобы моя дочь осталась жива и не стала разменной монетой, — жестко ответил он. — А если для этого придется повесить на нее империю, значит, так и будет.

Имя Мирославы прозвучало вслух всего один раз, но этого хватило, чтобы разговор приобрел совсем другой смысл. Я помнил ее подростком — колючую, слишком наблюдательную для своего возраста, с глазами, в которых постоянно горело упрямство. Последние годы я почти не пересекался с ней и не интересовался, во что превратилась та девчонка, которая когда-то могла смотреть на меня с восторгом, а через минуту обозвать бессердечным чудовищем, если я не обращал внимания. Тогда это казалось забавным. Сейчас перестало.

Савелий опустился в кресло, сцепил пальцы и впервые за весь разговор выглядел не как хозяин положения, а как отец, который опоздал с защитой. Он коротко признал, что почти не занимался дочерью так, как следовало бы, слишком долго пряча ее от грязи своего мира и одновременно держа в слепой зоне. Мирослава знала достаточно, чтобы не быть пустой наследницей, но недостаточно, чтобы отбиться от акул, если те пойдут на нее в лоб. Он собирался исправить это постепенно, аккуратно, за несколько месяцев, но события ускорились. Слишком многие почуяли слабину, а один неверный шаг мог превратить ее в идеальный рычаг давления: молодая, официальная наследница, красивая, упрямая, без реального опыта внутри корпоративной мясорубки. Для хищников — подарок. Для меня — дополнительная проблема, которую я не просил.

— Если со мной что-то случится, ты станешь тем, кто удержит конструкцию до тех пор, пока она не научится стоять сама, — сказал Савелий. — Не совет, не юристы, не охрана. Ты.

— Это плохая идея, — спокойно заметил я. — Для тебя, для нее и для меня тоже.

— У меня не осталось хороших идей, Демид. Есть только рабочие.

Он произнес это без пафоса, и оттого слова прозвучали тяжелее. Я снова посмотрел на папку и на запечатанный конверт, понимая, что внутри уже лежит решение, которое мне не понравится. Савелий умел просчитывать людей. Он знал, кому доверить активы, кому — силовой блок, а кому — грязную зачистку. Если он выбрал меня как последний предохранитель, значит, уже перебрал варианты и отбросил все мягкие схемы. Меня это бесило, но еще больше раздражало, что он, скорее всего, был прав.