Этим человеком оказалась его вторая жена, Инесса. Формально — моя мачеха, хотя слово это никогда не ложилось мне на язык естественно. Мы и так не были близки, но до откровенной войны дело не доходило. Она всегда держалась безупречно: элегантная, тихая, корректная, умеющая исчезать из комнаты ровно в тот момент, когда в ней становилось слишком жарко. Я считала ее ледяной декорацией к жизни отца, не более. Судя по бумагам, была идиоткой. На столе лежали копии переводов на счета офшорной компании, аккуратно замаскированные под консультационные услуги, переписка с посредником, чье имя уже всплывало в нашем расследовании, и отдельная пачка фотографий, на которых Инесса входила в закрытый ресторан с тем самым Артемьевым, которого Глеб проверял как одного из каналов утечек. Не доказательство убийства, но слишком грязная картинка для случайного совпадения. Мой желудок неприятно сжался. Отец все это знал. Не все, возможно, но достаточно, чтобы следить, собирать, готовить папку. И при этом продолжал держать рядом женщину, которая могла работать против него. Или против нас обоих.

Я несколько минут просто молчала, переваривая увиденное. В таких ситуациях слезы не приходят. Сначала приходит тупое недоверие, потом злость, потом желание найти в документах ошибку, подделку, хоть какую-то лазейку, объясняющую, что все не так ужасно. Но бумаги были слишком точными, слишком методично собранными. Савелий не стал бы держать подобное в личном пакете, если бы сомневался в уровне угрозы. И тогда во мне поднялось самое мерзкое чувство из возможных — ощущение, что отец снова вел свою игру, в которой мне отводилась роль позднего читателя. Он не рассказал. Не предупредил. Не дал выбрать, что делать с женщиной, которая сидела со мной за одним столом на семейных ужинах и, возможно, уже тогда торговала кусками нашей жизни. Вместо разговора он снова оставил мне последствия и надежду, что умная девочка сама соберет себя по частям и поймет, как жить дальше.

— Есть еще, — тихо сказала Вера, протягивая мне запечатанный конверт. — Это письмо. Для вас.

Почерк отца я узнала сразу и, к собственному унижению, почувствовала, как дрогнули пальцы. В письме не было нежности, извинений или запоздалых откровений о любви, которую он плохо умел выражать. Савелий писал коротко, почти по-деловому, но между строк проступало то, от чего становилось только хуже: он признавал, что слишком долго не замечал угрозу рядом, потому что привык считать себя самым опасным человеком в любой комнате. Ошибка обошлась дорого. Он просил меня не доверять внешней мягкости Инессы, не вступать с ней в прямой конфликт без доказательной базы и, главное, доверять только тем, кого он обозначил отдельно. Среди этих имен было имя Демида. Разумеется. В конце письма отец написал фразу, от которой у меня внутри что-то болезненно надломилось: «Ты, возможно, возненавидишь меня за способ защиты, но я давно понял: тебя нельзя спасать слабыми мужчинами и пустыми обещаниями». Вот и все. Ни «прости». Ни «я люблю тебя». Только последнее хладнокровное признание, что он и после смерти продолжил решать за меня.

Когда я вышла из кабинета, мир казался еще более чужим, чем прежде. Коридор был пуст, свет слишком ярким, а в груди пульсировала смесь злости, боли и глухого унижения. Мне хотелось немедленно кого-нибудь ранить словами, просто чтобы выпустить пар. И, как назло, первым человеком, которого я увидела, был Демид. Он шел навстречу, сосредоточенный, в темной рубашке с расстегнутым воротом, и при виде моего лица тут же замедлил шаг. Именно это мгновенное изменение в нем и стало последней каплей. Потому что я знала: сейчас он посмотрит слишком внимательно, поймет слишком много и, возможно, скажет что-то правильное. А я не хотела правильного. Я хотела быть злой.

— Что? — резко спросила я, не дожидаясь его вопроса.

— Ты белая как стена, — ответил он. — Что там было?

— Очередное доказательство, что мужчины в моей жизни обожают все решать заранее. Один — в гробу, другой — при галстуке.

Я видела, как у него на мгновение темнеет взгляд. Не от обиды. От понимания, что ударила я не наугад. И все же он не отступил, а подошел ближе. Вот за это я его и ненавидела сильнее всего. За то, что он не боялся подойти в момент, когда я была готова кусаться насмерть.

Глава 20. Демид

Глава 20. Демид

Когда я увидел Мирославу после разговора с Верой, мне не понадобились слова, чтобы понять: вскрылось что-то личное. Не просто новое звено корпоративной схемы, не очередной банковский хвост или грязная связка с миноритариями. Личное всегда меняет человека иначе. У Мирославы в такие моменты взгляд становился еще прямее, но как будто стекляннее, а ирония в голосе — злее и тоньше, словно она обтачивала ее до состояния ножа. Я знал этот тип реакции. Так держатся люди, которые не хотят позволить боли ни миллиметра пространства и потому мгновенно превращают ее в оружие. Проблема в том, что оружие иногда режет и того, кто его держит. Мирослава, судя по всему, как раз подошла к этой грани. А я, как назло, слишком быстро начал реагировать на ее внутренние трещины не холодным расчетом, а почти физической потребностью закрыть их собой. Чрезвычайно неудобный инстинкт.

Я отвел ее в свой кабинет не спрашивая. Просто взял за локоть и повел, игнорируя тот яростный взгляд, который она на меня бросила. Она могла сколько угодно считать это очередной попыткой контроля, но обсуждать подобные вещи в коридоре было бы глупо. Когда дверь закрылась, Мирослава резко высвободила руку и отошла к окну, словно между нами срочно требовалось нарастить несколько лишних метров воздуха. Я не мешал. Подошел к бару, налил ей воды и поставил стакан на край стола, не навязывая. Она несколько секунд смотрела на стекло так, будто подумывала швырнуть его в меня, потом все же сделала пару глотков и наконец сказала, что документы из отцовского архива указывают на Инессу. На мачеху. На женщину, которая много лет была рядом и, возможно, сливала информацию, помогая тем, кто теперь рвет холдинг на части. В тот же момент в голове у меня сложились сразу несколько неприятных пазлов. Если Инесса действительно работала против Савелия, то у врага был доступ не просто к деловой информации. У него был доступ к ритму семьи.

— Ты знал? — спросила Мирослава, поворачиваясь ко мне.

Вопрос был задан тихо, но опаснее любого крика. Именно поэтому я ответил сразу и без маневров. С частичным подозрением на Инессу я сталкивался еще при жизни Савелия, но подтверждений тогда было недостаточно, а сам он потребовал наблюдать, не поднимая шума. Я не считал правильным врать ей сейчас даже ради смягчения удара. Мирослава выслушала, не моргнув, и очень медленно поставила стакан на стол. Ее пальцы дрожали совсем слегка, но я заметил. Она, конечно, тоже поняла, что я заметил, и это вывело ее из равновесия сильнее, чем мои слова. Гордая женщина ненавидит не только саму боль, но и чужое точное попадание в момент, когда она эту боль несет. Особенно если этот кто-то — мужчина, которого она уже позволила к себе слишком близко.

— Замечательно, — произнесла она. — То есть отец, мачеха и ты жили в каком-то клубе великого мужского недоговаривания, а я, как всегда, должна была радостно получить правду последней.

— Не последней. Когда пришло время.

— О, не начинай, — вспыхнула она. — Если ты сейчас снова скажешь мне про безопасность, про ресурсы и про то, что меня берегли, я клянусь, Демид, у нас в офисе станет на один телевизор меньше.

Она была на грани, и я это видел. Видел, как злость уже почти вытеснила здравый ритм дыхания, как плечи стали жестче, как весь ее тонкий контроль готов треснуть в любую секунду. Любой другой на моем месте, возможно, дал бы ей выговориться, отойти, пережечь эмоцию в одиночку. Но Мирослава не была «любой другой». Слишком умная, чтобы просто кричать. Слишком упрямая, чтобы просить паузу. Если оставить ее одну сейчас, она не успокоится — она начнет действовать. А действовать в таком состоянии означало повышать риск в разы. Я подошел ближе и сказал, что не собираюсь читать лекции. Собираюсь только одно: не позволить ей сгоряча влезть в открытую конфронтацию с Инессой или еще кем-то из этой цепочки, пока у нас нет полной доказательной базы.