Я перевела взгляд с документов на него и почувствовала, как внутри поднимается ярость — чистая, оглушающая, без примесей. Все, что держало меня в вертикальном положении после смерти отца, внезапно превратилось в топливо для злости. Значит, пока я возвращалась в Москву, пока стояла в аэропорту под дождем и пыталась понять, какого черта меня сорвали с места, этот человек уже знал, что моя жизнь фактически распорядком сведена к подписи под брачным контрактом. Он сопровождал меня, смотрел на меня, говорил со мной — и ни словом не обмолвился о том, что держит в рукаве такое условие. Предательство было не в самом документе, а в ощущении, что мужчины снова все решили между собой, даже не удосужившись спросить, не против ли я стать частью их схемы. И если отец уже не мог услышать, что я о нем думаю, то Коршунов стоял прямо передо мной, высокий, спокойный и до невыносимости уверенный, будто заранее считал мой протест всего лишь обязательным этапом.

— Вы оба сошли с ума, — произнесла я, не повышая голоса только потому, что слишком злилась для крика. — Он — когда это писал. Ты — когда решил, что я молча это проглочу.

Демид не двинулся с места. — Я ничего не решал за тебя, — ответил он.

— Да неужели? Тогда почему у тебя такой вид, будто ты уже поставил галочку напротив слова «согласна»?

— Потому что у нас нет времени на твой бунт, Мирослава.

Его ровный тон подлил масла в огонь так эффективно, что я на миг перестала чувствовать даже боль отцовской смерти. Осталась только жгучая потребность ударить в ответ. Мне хотелось схватить папку, швырнуть ее ему в лицо, разбить его спокойствие, сорвать эту ледяную маску человека, который привык выигрывать еще до начала партии. И, судя по тому, как пристально он следил за мной, он прекрасно понимал, что именно сейчас во мне кипит.

Глава 6. Демид

Глава 6. Демид

Когда Вера озвучила брачное условие, я не смотрел на бумаги. Я смотрел на Мирославу. Мне было важно увидеть не только вспышку гнева, которая и так была неизбежна, но и то, как именно она этот гнев понесет. Одни женщины в подобной ситуации бьют посуду, другие плачут, третьи замыкаются и начинают молчать опаснее любого скандала. Мирослава пошла по четвертому пути: у нее сначала заледенел взгляд, а потом в нем вспыхнуло такое бешенство, что воздух в кабинете будто стал острее. Она держалась прямо, не дала себе ни дрогнуть, ни опереться о стол, хотя я видел, как сильно ее качнуло изнутри. В этом было все, что Воронецкий называл ее силой и проблемой одновременно. Такая не станет просить, чтобы ее вели за руку. Такая скорее откусит пальцы тому, кто попытается.

Я заранее знал, что момент объявления станет точкой невозврата. До него я еще мог оставаться для нее просто неприятным союзником отца, человеком из его мира, холодным и неудобным. После — превращался в лицо принуждения, даже если сам этот механизм придумал не я. И все же Воронецкий выбрал именно такую схему, потому что другие были хуже. Совет директоров давно начал гнить изнутри, родственники только и ждали, когда смогут сунуть руки в активы, а внешние игроки уже подтянули людей в контролирующих структурах. Если Мирослава не получала формальный щит в виде брака с человеком, имеющим право экстренной консолидации и силовой поддержки, ее просто сожрали бы за несколько недель. Мне это не нравилось не меньше, чем ей. Но в отличие от нее я давно отучился ненавидеть работающие решения только за то, что они грязные. Чистых в нашем мире почти не существовало.

— Ты действительно думаешь, что я соглашусь? — спросила она, и от ее голоса холодом повело даже Веру.

— Думаю, ты достаточно умна, чтобы понять, зачем это сделано, — ответил я.

— Не льсти мне своим доверием.

— Это не доверие. Это расчет.

Она усмехнулась, но в улыбке не было ничего веселого. Мирослава подошла ближе, остановилась по другую сторону стола и наклонилась вперед, упираясь пальцами в полированную поверхность. Сейчас, с распущенными волосами, светлыми жесткими глазами и бледным от ярости лицом, она выглядела почти болезненно красивой. И именно это было особенно некстати. Я не имел права замечать, как дрожит жилка у нее на шее или как быстро поднимается и опускается грудь под тонкой тканью блузы. Не имел права думать о том, что еще час назад в машине эта женщина сидела так близко, что достаточно было протянуть руку. Не имел права, а потому замечал все с удвоенной четкостью. Нервная система иногда очень любит издеваться в самые неподходящие моменты.

— Значит, слушай мой расчет, Коршунов, — произнесла она тихо, с тем опасным спокойствием, за которым всегда следует удар. — Я не выйду замуж по корпоративному распоряжению, даже если это последнее желание моего отца. Ты можешь обклеить кабинет договорами, но мое «нет» они в «да» не превратят.

— Превратят обстоятельства, — сказал я.

— Не смей разговаривать со мной так, будто я тупая девочка, которая не умеет читать документы.

— Тогда не веди себя как девочка, которая думает, что характер заменяет ресурс.

Эта фраза была жестче, чем следовало. Я понял это сразу по тому, как изменилось ее лицо. Но отзывать слова было поздно, а врать насчет расклада я не собирался. У Мирославы действительно был характер, ум и порода, но против тех, кто уже запустил руки в механизмы власти, этого мало. Она пока не представляла, насколько быстро в таких войнах красивую гордость превращают в слабое место. Впрочем, судя по вспышке в ее глазах, очень скоро могла устроить мне демонстрацию обратного.

Она обошла стол и остановилась почти вплотную, настолько близко, что мне пришлось слегка опустить подбородок, чтобы удерживать ее взгляд. Мирослава никогда не была мелкой, но рядом со мной все равно казалась компактной, собранной пружиной, внутри которой сейчас кипела сталь. Я видел, как она из последних сил держит себя в руках, и понимал, что баланс тонкий. Стоило мне сделать неверный шаг, и эта сцена превратится либо в полноценный скандал, либо во что-то значительно менее безопасное. Потому что гнев, исходящий от нее, уже давно перестал быть только гневом. Между нами с утра тянулся слишком явный ток, который она наверняка ненавидела не меньше моего. И именно поэтому я держал себя на коротком поводке. Одно лишнее движение, один взгляд не в ту точку — и ситуация окончательно уйдет с деловых рельсов.

— Отойди, — сказала она.

— Нет.

— Проверяешь, насколько далеко можешь зайти?

— Проверяю, насколько далеко зайдешь ты.

Секунда тишины натянулась, как проволока. Мирослава подняла руку, и я был почти уверен, что сейчас получу пощечину. Вместо этого она с силой захлопнула лежащую на столе папку, и глухой удар прозвучал в кабинете громче крика. Вера едва заметно побледнела, но не вмешалась. Умная женщина. Любое слово сейчас могло только подлить масла. Мирослава же смотрела на меня так, будто мысленно уже раз десять растерзала на части. И черт возьми, в этом взгляде было больше жизни, чем в половине людей, с которыми я обычно имел дело.

Я позволил себе едва заметно наклониться ближе, сокращая и без того опасную дистанцию. Чистая провокация. Необходимости в ней не было, но что-то внутри требовало проверить, отступит ли она хоть на шаг. Мирослава не отступила. Только вдохнула чуть глубже, и этого оказалось достаточно, чтобы мое собственное самообладание неприятно качнулось. В такие моменты мужчина либо сразу рубит все под корень, либо попадает в игру, где цена быстро перестает быть только деловой. Я давно должен был выбрать первый вариант. Вместо этого смотрел на женщину напротив и слишком ясно представлял, как легко гнев на ее лице может однажды смениться совсем другими эмоциями. Опасная мысль. Совсем не ко времени.

— Ты подпишешь, когда поймешь, что других рабочих вариантов нет, — произнес я.

— Скорее ад замерзнет.

— Проверим.

Ее губы дрогнули в злой усмешке. — Вот теперь я тебя узнаю. Не помощник отца, не спаситель активов, а хищник, который решил, что все интересное должно рано или поздно принадлежать ему.