— Пока не должна, — тихо произнес он.

Я резко повернула голову. В его голосе не было открытой провокации, но я уловила в нем что-то темное, глубже обычной сухой деловитости. Секунда — и воздух между нами стал плотнее. Нестерпимо захотелось либо оттолкнуть его, либо заставить потерять эту ледяную выдержку хотя бы на миг. В такие моменты я особенно ясно понимала, почему опасные мужчины притягивают дур. Они не обязательно красивее остальных и уж точно не мягче. Просто рядом с ними все обостряется до предела, а у нервной системы внезапно исчезает право на равнодушие. К счастью для моего самолюбия, я никогда не считала себя дурой. К несчастью, тело не всегда спрашивало разрешения у разума.

Нашу немую перестрелку прервал звонок телефона. У Коршунова дернулась челюсть, когда он увидел имя на экране, и это было первым заметным признаком того, что внутри его безупречной выдержки тоже живет нечто более горячее. Он ответил коротко, выслушал что-то, затем резко спросил, где именно это произошло. По тому, как изменилось его лицо, я сразу поняла: новости плохие. В следующую секунду он убрал телефон и посмотрел на меня уже совсем иначе — без игры, без скрытой насмешки, без тени личного. Так смотрят люди, когда решение принято и спорить поздно. Мне это не понравилось мгновенно.

— Собирайся, — сказал он. — Мы едем в офис твоего отца. Сейчас.

— Что случилось?

— По дороге объясню.

— Нет, — отрезала я. — Сначала говоришь, потом я решаю, еду ли с тобой.

Он сделал шаг ко мне, и я с удивлением почувствовала, как внутри все не сжимается от страха, а вспыхивает от сопротивления. С такими, как Демид, нельзя пятиться. Они принимают слабину за согласие. Я вскинула подбородок и встретила его взгляд так жестко, как только могла. Несколько секунд мы стояли почти вплотную, как два человека, слишком упрямых, чтобы уступить хотя бы в мелочи. И, наверное, именно в этот момент я впервые поняла, что наша война — если она начнется — не закончится быстро и красиво. Слишком много характера с обеих сторон. Слишком мало шансов на нейтралитет.

— Хорошо, — произнес он наконец. — На машину Савелия напали.

У меня холодом прошило позвоночник. Мир качнулся, но я не позволила себе ни шагу назад, ни дрожи в голосе. Только пальцы непроизвольно впились в край столешницы, выдавая меня сильнее, чем хотелось бы. Коршунов заметил это, конечно, заметил, но сделал вид, что нет. И за это, странным образом, я была ему благодарна ровно одну секунду — до тех пор, пока он снова не добавил своим невыносимо спокойным тоном:

— Поэтому теперь, Мирослава, ты действительно никуда не идешь без меня.

Глава 5. Мирослава

Глава 5. Мирослава

До офиса мы доехали за рекордно короткое время, но мне показалось, что дорога длилась целую вечность. Я сидела на заднем сиденье рядом с Демидом, смотрела перед собой и чувствовала, как внутри все натянуто до предела. Он сказал, что на машину отца напали, а потом замолчал, будто этого было достаточно, чтобы я послушно приняла любую последующую команду. Возможно, на кого-то другого такая сухая манера и подействовала бы успокаивающе, но во мне она только разжигала злость. Когда человек не дает тебе эмоций, хочется вытрясти их из него силой. Особенно если самой в этот момент страшно настолько, что от напряжения начинают неметь пальцы. Я не собиралась показывать ему этот страх, но тело снова решило за меня и несколько раз предательски сорвалось на слишком резкий вдох.

Офис встретил нас не рабочей суетой, а тем особым видом организованного хаоса, который бывает после плохих новостей. В приемной стояли незнакомые мне мужчины в дорогих костюмах, сотрудники службы безопасности говорили короткими фразами в гарнитуры, а Вера Соколова шла нам навстречу с лицом, по которому я все поняла еще до того, как она успела открыть рот. В такие секунды мир не рушится с красивым грохотом, как в кино, а просто перестает быть прежним. Кто-то внутри тебя еще пытается цепляться за последнюю нелепую надежду — может, ошибка, может, ранен, может, слухи. Но глаза взрослых людей, собранных в одном месте вокруг беды, не оставляют пространства для самообмана. Отец был мертв, хотя это слово все еще не укладывалось в голове. Я стояла посреди приемной в мокром плаще, под слишком ярким светом, и чувствовала себя так, будто меня с размаху выбросили из собственной жизни.

Кажется, Вера что-то говорила про следственные действия, документы, необходимость подняться в кабинет и не оставаться одной. Я слышала ее, но почти не понимала. В груди стало так тесно, что каждый вдох царапал изнутри. Мир вдруг сузился до деталей: до холодного блеска пола, до стрелки часов на стене, до темного силуэта Демида справа. И именно этот силуэт почему-то удержал меня от позорной слабости. Не потому, что он был близким или желанным утешением, а потому, что в нем не было суеты и жалости. Коршунов не кидался ко мне с сочувственными словами, не трогал без разрешения, не делал вид, будто имеет право утешать. Он просто стоял рядом так, словно уже принял на себя удар и теперь следит, чтобы меня не разорвало осколками. Это было жестко, даже бесчеловечно в каком-то смысле, но именно такая форма присутствия оказалась мне сейчас единственно терпимой.

Когда мы вошли в кабинет отца, я впервые за все это время по-настоящему ощутила пустоту. Его кресло, его стол, его ручки, папки, очки, оставленные на раскрытом договоре, — все было на месте, кроме него самого. У сильных людей всегда остается слишком много предметов, которые продолжают выглядеть хозяевами комнаты даже после их смерти. Я подошла к окну, сжала ладони в кулаки и уставилась на серый город, не позволяя себе ни слез, ни истерики. Отец не любил слабость, а я не собиралась начинать демонстрировать ее перед людьми, которые и так наверняка уже мысленно делили между собой его империю. Сзади послышались шаги, и через секунду голос Веры сообщил, что вскрытие части документов нельзя откладывать. Я медленно повернулась и увидела, как Демид уже стоит у стола, опираясь ладонью о край столешницы. Его лицо было непроницаемым, но в этой непроницаемости чувствовалась такая концентрация, что у меня по коже прошел холодок. Он выглядел не как человек, переживающий чужую смерть, а как хищник, которому только что указали на охотников, посмевших зайти на его территорию.

— Сейчас не время, — сказала я Вере, хотя понимала, что она права.

— Сейчас как раз единственное время, — тихо возразила она. — Ваш отец оставил жесткие инструкции на случай своей гибели.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала. Значит, он знал, допускал, готовился. Значит, успел все предусмотреть, кроме самого простого — разговора со мной по-человечески. Эта мысль обожгла сильнее горя. Даже умирая, он снова сделал ставку не на доверие, а на систему. Я хотела бросить, что никакие бумаги не заменят ответов, которых я так и не получила, но Демид посмотрел на меня так, будто сейчас не время для красивых истерик. И, к моему собственному раздражению, в этом взгляде было достаточно правды, чтобы я промолчала.

Вера разложила на столе несколько папок, пододвинула ко мне первую и начала зачитывать юридические формулировки. Сначала речь шла о трастах, защитных механизмах, временном перераспределении полномочий и пакете акций, который не может быть выставлен на голосование без активации специального условия. Я ловила обрывки смысла, но по-настоящему включилась только тогда, когда услышала фамилию Коршунова рядом со своей собственной. Вера произнесла это ровно, без драматических пауз, однако для меня фраза прозвучала почти как пощечина: для полного вступления в силу защитного контура я должна была зарегистрировать брак с Демидом. Не когда-нибудь в отдаленном будущем, не в качестве символического пункта, а в ближайшие сроки, иначе совет директоров получал возможность ввести внешнее управление и разорвать холдинг на части. На секунду мне показалось, что я ослышалась. Потом я увидела лицо Демида и поняла, что нет. Он знал.