Арденский появился из соседней комнаты как раз тогда, когда я уже почти добилась нужного. Он не удивился, увидев меня. Это насторожило больше всего. Значит, Тимур успел дать сигнал или они вообще были здесь вместе с самого начала. Что ж, еще лучше. Иногда судьба сама упрощает задачу тем, кто достаточно зол, чтобы ее взять. Арденский говорил мягче, умнее, холоднее. Он не отрицал ничего прямо, но и не подтверждал. Вместо этого начал предлагать мне нечто, от чего у меня внутри поднялось чистое омерзение: договориться. Дать мне часть информации о «настоящих врагах» в обмен на спокойствие по линии активов. По сути, он хотел купить мое молчание и, возможно, мое участие в новом раскладе, где я играла бы роль удобной наследницы с красивой обложкой и ограниченным влиянием. Видимо, они все еще плохо понимали, что именно со мной не так. Я не умею договариваться с теми, кого хочу швырнуть лицом в стекло.

— Вы оба, похоже, перепутали меня с кем-то без позвоночника, — сказала я. — И если Тимур еще может притворяться моральным йогуртом с вышедшим сроком годности, то от вас, Лев Сергеевич, я хотя бы ожидала более дорогой подлости.

Арденский усмехнулся, а Тимур прошипел что-то о том, что у меня истерика. О, как же мужчины любят это слово, когда женщина начинает видеть их насквозь. Я сделала вид, что не услышала, и положила на стол флешку, которую успела стащить из папки у отца раньше, чем Демид успел бы запереть меня в очередном круге своей благоразумной безопасности. На флешке были копии части переписки посредников. Не вся картина, но достаточно, чтобы посмотреть на реакцию. И реакция пришла. Арденский впервые за весь разговор перестал улыбаться глазами. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я поняла: попала. Если бы у меня в запасе было еще пять минут, я, возможно, вытащила бы из них куда больше. Но мужчины вроде этих редко дают женщинам лишние минуты после того, как понимают, что недооценили их.

Именно поэтому момент появления Демида был одновременно худшим и лучшим за вечер. Я услышала шаги за спиной, резкое движение у двери и почти физически ощутила, как в комнату входит другой тип опасности. Не слизкий. Не вежливо-подлый. Прямой, тяжелый и очень личный. Когда я повернулась и увидела его в проеме — мрачного, с каменным лицом и взглядом, от которого Тимур побледнел заметнее, чем от моих обвинений, — у меня внутри что-то дернулось так сильно, что пришлось вцепиться пальцами в край стола. От облегчения? От злости? От желания одновременно? От всего сразу. Потому что, черт бы его побрал, рядом с Демидом даже в самой идиотской ситуации переставало быть по-настоящему страшно. И это было почти унизительно. Я ведь хотела доказать, что справлюсь сама. Вместо этого в момент его появления первой мыслью было не «черт, меня поймали», а «слава богу».

Он не сказал мне ни слова. Сначала — нет. Его внимание прошло по комнате как нож. По Тимуру, по Арденскому, по флешке на столе, по бокалу, к которому никто не притронулся, и только потом снова вернулось ко мне. В этом взгляде было столько всего, что я не смогла бы разобрать по слоям даже при желании: ярость, облегчение, собственничество, оценка риска и то самое темное мужское чувство, которое в последнее время между нами только крепло. Меня чуть не качнуло от его концентрации. Видимо, именно в такие моменты и понимаешь, почему женщины иногда совершают глупости сознательно. Просто чтобы потом вот так посмотреть на мужчину, который пришел за тобой в ад и выглядит при этом так, будто аду сейчас станет неуютно.

— Отойди от стола, Мира, — произнес он.

Только тогда. Только мне. И я почти усмехнулась, несмотря на всю абсурдность ситуации. Конечно. Даже спасает он так, будто приказывает отойти от открытого люка.

— Как скажешь, муж, — ответила я нарочно спокойно, подхватывая флешку раньше, чем кто-то еще успел.

Тимур дернулся было ко мне, но Глеб, возникший за плечом Демида, остановил его одним движением. Арденский уже понял, что раунд проигран, но все еще пытался держать лицо. Он начал что-то говорить про недопустимость вторжения, частную территорию, эмоциональную нестабильность скорбящей родственницы. Я слушала вполуха. Потому что видела только одно: рука Демида едва заметно сжалась в кулак. И в этот момент стало ясно — если еще кто-то сейчас скажет про мою нестабильность, кому-то в этой комнате резко станет очень больно.

Глава 28. Демид

Глава 28. Демид

Я редко испытываю желание ударить человека не как часть расчета, а как простую и понятную мужскую реакцию. Тимур добился этого за двадцать секунд. Может быть, за десять. Особенно когда попытался шагнуть к Мирославе, будто все еще имел право говорить с ней сверху вниз, снисходительно и липко. Глеб перехватил его вовремя, а я даже не повернул головы. Все мое внимание было на женщине у стола. На том, как она держится. На том, как храбро делает вид, будто полностью контролирует ситуацию, хотя я слишком ясно видел: еще немного — и адреналин начнет брать с нее свой процент. Мирослава была великолепна и безрассудна. Эта комбинация сводила меня с ума уже не первую неделю. Сегодня она почти довела меня до точки, где я готов забыть о приличиях, профессионализме и юридических последствиях одновременно. Очень неудачный вечер для тех, кто решил играть против нас.

Арденский быстро понял, что прямым давлением сейчас ничего не добьется, и попытался перейти в режим интеллигентной гадюки. Он говорил о недопонимании, о семейных трагедиях, о моей якобы чрезмерной реакции, о том, как «неосмотрительно» позволять молодой женщине самостоятельно расследовать то, что требует тонкости. Последнее слово стало ошибкой. Мирослава рядом со мной коротко фыркнула, и я едва не усмехнулся. Даже на грани она умудрялась колоть так, будто родилась со встроенной системой унижения подлецов. Но моя собственная выдержка уже трещала слишком громко, чтобы продолжать светскую дискуссию. Я сказал Арденскому, что тонкости он будет обсуждать со следователями или со своими адвокатами — в зависимости от того, насколько быстро до нас доедет оперативный материал с флешки. Он не моргнул, но по напряжению у рта я понял: попали глубже, чем ожидали.

Дальше все пошло быстро. Мои люди забрали часть бумаг из комнаты, Глеб вывел посредника и Тимура вниз, а я подошел к Мирославе. Только тогда по-настоящему близко. Она подняла на меня глаза, и в них было не раскаяние, как должно было бы быть у любой здравомыслящей женщины после такого номера, а тот самый безумный огонь, за который ее, наверное, и нельзя спасать мягкими мужчинами. У меня даже в злости дрогнуло что-то темное и почти нежное. Почти. Я взял ее за локоть и вывел в коридор, закрыв дверь кабинета перед лицом чужих взглядов. Как только мы остались вдвоем в длинной полутемной галерее особняка, мое самообладание наконец дало трещину.

— Ты окончательно сошла с ума? — спросил я низко, резко, удерживая ее чуть крепче, чем следовало.

— Если бы окончательно, не догадалась бы взять флешку, — парировала она.

— Ты ушла из дома одна, ночью, без телефона, на встречу к людям, которые могут быть связаны с убийством твоего отца.

— Зато теперь мы знаем, что Тимур не просто дрянь по крови, а дрянь с подтверждающими документами.

— Я сейчас не про документы.

— А зря. Они того стоили.

Ее упрямство было почти восхитительным. И почти доводило меня до желания встряхнуть ее так, чтобы весь этот безрассудный героизм высыпался из карманов вместе с принципами. Я шагнул ближе, прижимая ее спиной к стене коридора. Не потому, что хотел напугать. Потому что иначе сам не был уверен, что удержу дистанцию. Мирослава вскинула подбородок, как всегда, и посмотрела на меня так, будто сейчас влепит еще одну остроту. А потом внезапно дрогнула ресницами. Совсем чуть-чуть. И вот тогда до меня дошло: ее тоже трясет. Она просто держит лицо из последних сил.

— Тебе страшно, — сказал я.

— Уже нет, — ответила она.

— Потому что я пришел?