После тяжелого разговора с банком я вышел в коридор и увидел Мирославу у окна в конце галереи. Она стояла, разговаривая по телефону, и по выражению лица было ясно: беседа ей неприятна. Я не собирался подслушивать, но достаточно было нескольких слов, чтобы понять — звонил кто-то из старой светской тусовки, кому очень хотелось узнать подробности ее нового статуса. Мирослава отвечала холодно и уверенно, однако я все равно ощущал вспышку раздражения. Мне не нравилось, когда к ней тянулись любопытные руки. Не потому, что я вдруг решил стать образцовым мужем. Просто слишком быстро и слишком глубоко во мне закрепилось ощущение, что к этой женщине теперь нельзя приближаться без фильтра. Глупо. Несвоевременно. Неудобно. Но факт. Осознание собственной ревности пришло без пафоса и ударило ровно туда, куда не следовало. Я всегда презирал мужчин, которые теряют холодную голову из-за женщины. Теперь пришлось признать, что близок к тому, чтобы пополнить их ряды.

Она закончила разговор и, заметив меня, моментально прищурилась. По лицу скользнула та самая ехидная полуулыбка, которая означала: да, она все поняла и теперь не упустит случая ткнуть меня носом в собственную реакцию. Мирослава подошла ближе, держа телефон в пальцах как невинный аксессуар, а не как источник потенциальной провокации. Я уже видел этот блеск в ее глазах утром на кухне. Видел и знал, что сейчас она нажмет туда, где у меня неожиданно обнаружилось слабое место. Умная. Быстрая. И слишком довольная тем, что вообще смогла вызвать во мне подобное.

— Неужели ты снова оцениваешь риски? — спросила она с мягкой, почти ласковой насмешкой.

— Если хочешь сохранить телефон в целости, не испытывай мое терпение, — ответил я.

— Вот теперь звучит уже интереснее. Значит, терпение у тебя все-таки конечное.

— У всех конечное.

— Просто у тебя оно, видимо, заканчивается, когда рядом другие мужчины.

Она сказала это негромко, но точно. Я смотрел на нее и понимал, что вместо разумного отступления делаю шаг вперед. В коридоре никого не было, камеры здесь не писали звук, а охрана держала периметр достаточно далеко, чтобы у нас оставалось пространство для неофициальных разговоров. Опасное сочетание. Мирослава, похоже, тоже это почувствовала, потому что перестала улыбаться так открыто. Осталась только искра в глазах и слишком ровное дыхание для человека, которому вроде бы все равно. Я остановился рядом, достаточно близко, чтобы она уперлась спиной в оконную раму, если бы решила не отступать. Она не решила.

— Тебе нравится дразнить меня, — произнес я.

— Тебе нравится командовать мной. Мы квиты.

— Нет.

— Нет?

— Не квиты.

Слово вышло ниже и темнее, чем я хотел. Я заметил, как у нее дрогнули ресницы, как она чуть сильнее сжала телефон и одновременно упрямо не отвела взгляд. Вот что в ней было самым опасным — она могла бояться, злиться, путаться в ощущениях, но все равно не делала шаг назад, если чувствовала нажим. В другой жизни, в другом контексте, при других обстоятельствах это давно привело бы нас совсем не к спору у окна. И осознание этой простой правды ударило по телу почти болезненно. Мне вдруг слишком ясно представилось, как легко можно прижать ее ладонью к стеклу, заставить замолчать поцелуем, сорвать с лица это дерзкое выражение и посмотреть, чем оно сменится. Настолько неправильная мысль, что я внутренне выругался.

Чтобы не дать себе сорваться дальше, я перехватил ее телефон и положил на подоконник сбоку. Не грубо, но без права на спор. Мирослава мгновенно вспыхнула взглядом, однако в следующее мгновение я уже уперся ладонью в оконную раму рядом с ее плечом, перекрывая ей часть пространства. Никакого физического насилия, никакого касания, которого нельзя оправдать близостью разговора. И все же напряжение между нами стало почти осязаемым. Я видел, как быстро бьется жилка у нее на шее, как губы чуть приоткрываются на вдохе, как злость в глазах смешивается с чем-то гораздо более опасным. В такие моменты мужчина либо отходит немедленно, либо признает, что уже втянут слишком глубоко. Я, похоже, выбрал второе, хотя разум орал, что это идиотизм.

— Если хочешь играть, Мира, выбирай ставки осторожнее, — сказал я совсем тихо.

— А если не хочу?

— Тогда не провоцируй меня.

— И что будет, если провоцировать?

Она произнесла это почти шепотом, и вопрос был хуже любого прикосновения. Я смотрел на нее, чувствуя, как собственный контроль трещит по швам. Хотелось проверить, сколько еще она сможет выдержать, прежде чем первая опустит глаза, отвернется или хотя бы перестанет дышать так, будто сама ощущает каждый сантиметр между нами. Но я видел и другое: если сейчас перейти черту, назад не вернемся. А у нас и так слишком много причин ненавидеть этот брак и слишком мало возможностей пережить еще и открытый срыв. Поэтому я медленно убрал руку, сделал полшага назад и сказал, что будет то, к чему она пока не готова. Ее взгляд вспыхнул еще ярче, будто отступление разозлило ее сильнее продолжения. Она схватила телефон с подоконника, обошла меня, едва задев локтем, и ушла, не сказав больше ни слова. А я остался у окна с отчетливым пониманием, что ситуация вышла из зоны комфорта окончательно. И что отступать мне уже хочется все меньше.

Глава 11. Мирослава

Глава 11. Мирослава

В тот вечер я заперлась в своей комнате и впервые за последние дни позволила себе признать очевидное: меня влечет к Демиду Коршунову так сильно, что это уже невозможно списывать только на стресс, злость и близость опасности. Конечно, все это тоже играло свою роль. Тело вообще любит выбирать самые неподходящие объекты в моменты, когда мозг занят выживанием. Но проблема была глубже и унизительнее. Меня тянуло не просто к его внешности или этой вызывающей мужской силе, которую он даже не пытался прятать. Меня цепляло то, как он держит пространство, как смотрит, как отступает в последний момент, будто нарочно дает мне почувствовать грань и не дает перейти ее первой. В этом было что-то безумно раздражающее и почти нечестное. Он не ломал меня в открытую, не требовал, не давил руками, не пытался купить банальной настойчивостью. Он делал хуже: оставлял мне ощущение выбора там, где на самом деле уже втягивал в свою орбиту.

Я села на край кровати, сняла серьги и уставилась на свое отражение в зеркале. В лице все еще оставалось напряжение дня: слишком прямой взгляд, чуть сжатые губы, усталость, которую не скрыть ни осанкой, ни привычной собранностью. Если смотреть честно, я была не в себе с самого возвращения в Москву. Смерть отца, похороны, совет директоров, нападение, этот абсурдный брак — все это свалилось сразу и с такой силой, что любая нормальная женщина имела бы право треснуть и разлететься на куски. Но я не собиралась быть нормальной в понимании этого мира. Не собиралась плакать в подушку, умолять о защите и цепляться за мужчину только потому, что он оказался сильнее всех в комнате. Вот только беда в том, что мое упрямство никак не отменяло реакции тела. А тело, как назло, запомнило его слишком хорошо: его ладонь на моих пальцах во время регистрации, жар близости в библиотеке, темный голос в коридоре у окна. Этого было достаточно, чтобы внутри поселилось неприятное, живое ожидание.

Я злилась на себя так сильно, что хотелось принять ледяной душ и стереть с кожи саму память о нем. Вместо этого я медленно расстегнула молнию платья и поймала в зеркале собственный взгляд. Странный, чужой, слишком честный. Мне пришлось признать и еще одну вещь, не менее досадную: Демид не просто играет. Он тоже втянут. Пусть скрывает это лучше, пусть держит лицо так, что другие ничего не увидят, но между нами нет одностороннего напряжения. Я видела, как меняется его взгляд, как он сдерживается на долю секунды дольше, чем нужно, как иногда нарочно отходит именно в тот момент, когда мог бы дожать. Это не поведение равнодушного мужчины. Это поведение хищника, который сначала развлекается охотой, а потом вдруг понимает, что добыча ему нужна уже не только ради победы. И если я права, то игра становится вдвойне опаснее. Потому что я тоже не уверена, чего хочу сильнее — отбиться или дожать его до срыва.