— Повтори, — говорю я так тихо, что собственный голос кажется чужим.

В кабинете стоит мертвая тишина.

Такая тишина бывает не в пустых комнатах, а после приговоров.

За панорамными окнами медленно плывет вечерняя Москва. Огни, стекло, высота, безразличие. Внизу живут, торопятся, кого-то любят, кого-то теряют. А здесь, на сорок втором этаже, только что вскрыли последнее решение моего отца, и оно пахнет не защитой, а ловушкой.

Я перевожу взгляд с адвоката на мужчину, стоящего у окна.

Он не двигается.

Будто и без того знал, чем все закончится.

Будто не сомневался, что я услышу именно это.

— Согласно приложению к трастовому соглашению, — безупречно ровным голосом произносит Вера Соколова, — контрольный пакет акций, право решающего голоса и полномочия по экстренному управлению группой активируются после регистрации вашего брака с Демидом Александровичем Коршуновым.

У меня в висках начинает стучать кровь.

Громко. Тупо. Рвано.

— Брака? — переспрашиваю я. — С ним?

Соколова ничего не отвечает.

Ей и не нужно.

Все уже сказано.

Я медленно поворачиваю голову к Коршунову.

Черный костюм сидит на нем как вторая кожа. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, будто у него был длинный день и чужие истерики — лишь одна из задач в ежедневнике. Лицо жесткое, собранное, взгляд темный и спокойный до бешенства.

Меня всегда раздражали мужчины, которые в любой ситуации выглядят так, будто контролируют даже воздух вокруг.

Демид был из таких.

Нет. Хуже.

Он был из тех, кто привык подчинять.

— Ты знал, — выдыхаю я.

Не спрашиваю.

Утверждаю.

Он отталкивается от окна и идет ко мне неторопливо, без суеты. В нем нет ни капли раскаяния, и именно это сильнее всего подливает масла в огонь.

— Знал, — отвечает он.

— Давно?

— Достаточно.

Я коротко усмехаюсь.

Настолько коротко, что сама едва это чувствую.

Потому что если не усмехнусь сейчас — швырну в него первым, что попадется под руку.

На столе лежит тяжелая серебряная ручка отца. Толстая папка документов. Стакан воды, к которому никто не притронулся. Мой телефон с десятком пропущенных. Чужая аккуратность. Чужой контроль. Чужое решение о моей жизни.

— То есть мой отец умер, а ты решил добить меня контрольным выстрелом? — спрашиваю я, поднимаясь с кресла.

— Твой отец не добивал тебя, Мира. Он тебя прикрывал.

— Не смей называть меня Мирой.

— Тогда не заставляй меня повторять дважды.

Я вскидываю на него взгляд.

Вот так просто.

Вот так холодно.

Словно это не меня только что поставили перед фактом, что для получения доступа к собственному наследству я должна расписаться с мужчиной, которого хочется одновременно ударить и...

Я обрываю мысль.

Слишком поздно.

Опасно даже пускать ее в голову.

Потому что Коршунов сегодня особенно невыносим: собранный, жесткий, с этой своей убийственной невозмутимостью. Будто специально встал так близко, чтобы я чувствовала его присутствие кожей.

Я делаю шаг вперед.

Он — нет.

Но расстояние между нами почему-то все равно сокращается до предела.

— Ты всерьез думаешь, что я подпишу это? — приподнимаю подбородок. — Что послушно надену белое платье, чтобы совет директоров не подавился от счастья?

— Белое платье можешь оставить для фантазий прессы, — ровно произносит он. — Мне достаточно подписи.

— А мне — нет.

— У тебя нет пространства для капризов.

Я медленно моргаю.

Потом еще раз.

И улыбаюсь.

Опасно.

— Капризов? — переспрашиваю я. — Ты сейчас назвал капризом отказ выйти замуж по распоряжению из гроба?

Соколова едва заметно меняется в лице, но благоразумно молчит.

Демид тоже молчит пару секунд.

Смотрит на меня так, что по позвоночнику проходит горячая, злая дрожь.

Он умеет делать это без прикосновений — будто кладет ладонь мне на шею и заставляет не отводить глаз.

Ненавижу.

— Я назвал капризом попытку сделать вид, что у тебя есть время на бунт, — говорит он наконец.

— А у меня его нет?

— Нет.

— Или ты просто решил, что можешь распоряжаться мной так же, как папиными активами?

Его взгляд темнеет.

Почти незаметно.

Но я замечаю.

И, наверное, впервые за этот бесконечный день чувствую что-то похожее на удовлетворение.

Задела.

— Я распоряжаюсь только тем, что должен удержать от распада, — говорит он. — А ты сейчас входишь в этот список.

— Как трогательно. Я, значит, приложение к нефтяному терминалу?

— Не драматизируй.

— А ты не командуй.

— Поздно.

Я даже не понимаю, в какой момент оказываюсь так близко к нему, что приходится запрокинуть голову.

Это неразумно.

Неосторожно.

Но отступать я не собираюсь.

— Запомни одну вещь, Коршунов, — произношу четко, глядя ему прямо в глаза. — Ни один мужчина не будет решать за меня, с кем мне спать, жить и делить фамилию. Ни мой отец. Ни ты. Ни кто-либо еще.

В уголке его рта мелькает что-то слишком похожее на усмешку.

Не веселую.

Хищную.

— Хорошая речь, — тихо говорит он. — Жаль, что она ничего не меняет.

Я чувствую, как меня простреливает ярость.

Такую чистую, такую горячую, что хочется разбить ею стекло.

— Ты самодовольный, невыносимый...

— Осторожнее.

— ...властный ублю... человек, который окончательно перепутал контракт с правом собственности.

Он делает еще полшага.

Теперь между нами нет почти ничего.

Только воздух, который внезапно становится слишком плотным.

— А ты, — произносит он так же тихо, — избалованная наследница, которая до сих пор не поняла, что на нее уже открыли охоту.

Я замираю.

Ненадолго.

Ровно на один удар сердца.

Этого достаточно, чтобы он заметил.

— Не смотри на меня так победно, — шиплю я. — Страх на мне не работает.

— Я и не пытаюсь тебя напугать, Мира.

— Еще раз назовешь меня так — пожалеешь.

— Нет.

— Что — нет?

— Не пожалею.

Он говорит это с такой спокойной уверенностью, что меня едва не подбрасывает от злости.

Я хватаю со стола ручку отца и, не думая, швыряю ее в папку с документами.

Глухой удар режет тишину.

Соколова вздрагивает.

Демид — нет.

Конечно, нет.

Таких, как он, наверняка и выстрелом не удивишь.

— Я не выйду за тебя, — произношу я. — Даже если совет директоров сожрет друг друга заживо. Даже если все ваши акции обвалятся к утру. Даже если это последнее условие отца на земле.

Демид смотрит на меня несколько долгих секунд.

Потом медленно берет со стола ручку.

Ту самую.

Отцовскую.

Прокручивает между пальцев и кладет передо мной.

— Выйдешь, — говорит он.

Без нажима.

Без повышения голоса.

От этого еще хуже.

— Это не предложение, Мирослава.

— А что же?

— Единственный ход, который оставляет тебя в игре.

Я чувствую, как в груди что-то натягивается до предела.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Пока еще объясняю.

Он упирается ладонью в край стола, слегка склоняясь ко мне.

Слишком близко.

Непозволительно близко.

Мне бы сделать шаг назад.

Оттолкнуть его.

Сбить с лица эту хищную уверенность.

Но вместо этого я стою на месте и ненавижу себя за то, что замечаю все: тепло его тела, запах дорогой кожи и холода, темный блеск глаз, твердую линию рта.

Опасный мужчина.

Опасная дистанция.

Опасная реакция моего собственного тела.

— Если это игра, Коршунов, — тихо говорю я, — ты выбрал не ту соперницу.

Он смотрит на мои губы.

Буквально мгновение.

Но я успеваю это увидеть.

И от этого внутри все вспыхивает еще сильнее.