— Я пришел убедиться, что у публики сегодня не случится коллективная смерть от красоты, — ответил он.

Я фыркнула, но удовольствие все равно теплой волной скользнуло под кожу. От этого человека комплименты действовали особенно подло. Потому что он не разбрасывался ими, а значит, каждый звучал почти как прикосновение. Демид подошел ближе и остановился за моей спиной, глядя на меня через зеркало. Его ладонь легла на спинку стула рядом, не касаясь меня, но от близости тело все равно мгновенно включилось, будто знало: сейчас опасно. Он мог просто поправить сережку, застежку, выбившуюся прядь. Мог сделать что-то невинное. И именно эта возможность выбивала почву сильнее всего. Потому что с некоторых пор даже невинные жесты между нами уже не были невинными.

— Ты нервничаешь, — заметил он.

— Неправда. Я внутренне убиваю половину организационного комитета. Это не нервы, а оздоровительная фантазия.

— Я о другом.

Я встретилась с ним взглядом в зеркале и поняла, что он действительно видит глубже. Не сцену, не платье, не подготовку. Меня. Это стало настолько редким и опасным удовольствием, что на секунду захотелось перестать шутить. Совсем ненадолго.

— Немного, — призналась я. — Если сегодня что-то пойдет не так, они используют это против нас.

— Не пойдет.

— Ты слишком уверен в себе.

— Нет. В тебе.

Я резко выдохнула и отвела взгляд. Иногда этот человек умел сказать фразу, после которой оставалось только молчать, потому что любой сарказм уже выглядел бы жалко. К счастью для моего самолюбия, именно в этот момент он все-таки коснулся меня — поднял с шеи выбившуюся прядь и медленно провел пальцами по затылку, собирая волосы на одну сторону. От этого почти невесомого движения у меня по спине прошла такая волна, что пришлось вцепиться в край стола, чтобы не выдать ее голосом. Демид заметил. Конечно, заметил. И, как любой хищник, мгновенно стал еще внимательнее.

— Очень опасно, когда ты молчишь, — тихо сказал он.

— Почему?

— Потому что в такие моменты я начинаю думать не о публике.

Господи, ну за что мне такой человек в мужья даже фиктивно. Я медленно повернулась к нему, не разрывая дистанцию до конца, и подняла бровь.

— Бедняга. Тяжело тебе живется.

— Ты не представляешь.

— Представляю. Я, между прочим, тоже не железная.

Последняя фраза прозвучала честнее, чем я собиралась. Мы оба это поняли. Взгляд Демида тут же стал темнее, ближе, почти болезненно сосредоточенным. Еще секунда — и он поцеловал бы меня прямо здесь, у зеркала, среди шпилек, коробок с украшениями и полуразобранного вечера. Я даже, кажется, не собиралась ему мешать. Но дверь в гардеробную распахнулась, и на пороге возникла Кира с планшетом, списком гостей и совершенно бесстыдным профессиональным чутьем.

— Если вы двое закончили молча поджигать помещение, можно я напомню, что через семь минут ваш выход? — сказала она.

Я прикрыла глаза на секунду и пробормотала, что когда-нибудь уволю ее за идеальную пунктуальность. Кира ответила, что тогда мне придется уволить и здравый смысл, потому что он у нас с ней сегодня один на троих. Демид сухо заметил, что если Кира немедленно не исчезнет, он пересмотрит бюджет PR-отдела в пользу тишины. Она рассмеялась и, уходя, бросила, что, судя по градусу между нами, слухи о фиктивности скоро умрут естественной смертью. Дверь закрылась, но момент уже был потерян. Наверное, к лучшему. Наверное. Только тело со мной явно не соглашалось.

Глава 24. Демид

Глава 24. Демид

Юбилейный вечер фонда Воронецкого должен был стать демонстрацией устойчивости, а для меня стал окончательным доказательством того, что игра давно вышла за рамки даже самой смелой симуляции. Мы с Мирославой спустились по широкой лестнице в главный зал под вспышки камер и слаженный шум деловой публики, и я буквально ощущал, как на нас одновременно обрушиваются десятки взглядов. Большинство из них были предсказуемы: интерес, расчет, любопытство, зависть, осторожность. Но было и другое — общее ощущение, что зал ждет от нас спектакля, а мы, к несчастью или к счастью, уже не совсем играем. Мирослава шла рядом с идеально прямой спиной, в бордовом платье, которое делало ее одновременно роскошной и опасной, и держала мою руку так естественно, будто делала это всю жизнь. На секунду мне пришла совершенно лишняя мысль: если бы обстоятельства были другими, я бы все равно выбрал именно такую женщину — яркую, неудобную, язвительную, не умеющую быть фоном для чьей-либо власти. Мысль была крайне не ко времени. Следовательно, прилипла крепче остальных.

Первый час прошел почти безупречно. Мы принимали соболезнования, говорили с попечителями, улыбались правильным людям, намекали на стабильность там, где нельзя было раскрывать детали, и давали публике ровно столько эмоционального тепла, чтобы убить версию о чисто техническом браке. Мирослава держалась блестяще. Иногда она чуть сильнее сжимала мою руку, когда подходил особенно неприятный собеседник, и каждый такой жест отзывался во мне слишком глубоко. Не потому, что я считал его приглашением. Просто в нем было доверие, пусть и замаскированное под светскую необходимость. Для такого мужчины, как я, этого уже опасно много. Чем дольше длился вечер, тем сильнее я понимал: мне мало быть ее прикрытием, ее силовым контуром, ее мужем по документам. И это было очень плохое понимание. Потому что за ним неизбежно следует желание большего.

Удар пришел не из бизнеса и не от прессы, а изнутри семьи, как это часто и бывает в самых грязных историях. Инесса появилась ближе к середине вечера — в жемчужном платье, с идеально холодным лицом и той выверенной скорбью, которую умеют носить только женщины, слишком много времени тренировавшие себя перед зеркалом. Зал, разумеется, заметил ее сразу. Мирослава тоже. Я почувствовал, как напряглась ее ладонь в моей. Совсем слегка, но для меня этого хватило. Инесса подошла с мягкой полуулыбкой и произнесла что-то корректное о важности сохранения памяти Савелия и семейного единства, после чего перевела взгляд на меня. У нее были глаза женщины, привыкшей использовать тишину как инструмент. Таких нельзя недооценивать. Но сегодня у меня почти не было пространства для вежливых многоходовок. Я слишком хорошо знал, что перед нами, возможно, один из внутренних каналов предательства. А Мирослава слишком едва удерживала себя в рамках, чтобы я позволил разговору растянуться.

— Рада видеть, что вы оба так быстро освоились в новых ролях, — сказала Инесса.

— Рада за вас, — ответила Мирослава с улыбкой, от которой у меня самого по коже прошел холодок. — Не всем удается так быстро сохранить лицо после чужой смерти.

Удар был точный, но еще в пределах допустимого. Инесса почти не изменилась, только взгляд у нее стал чуть суше. Она уже открыла рот для ответа, когда к нам подошел Арденский. И это совпадение было слишком своевременным, чтобы мне понравиться. Он поздоровался, обменялся с Инессой взглядом, который длился меньше секунды, но оказался достаточным для моего внутреннего сигнала тревоги, а затем слишком вежливо обратился к Мирославе. Я отметил все сразу: микропаузу, тон, угол поворота тела, то, как Инесса вдруг решила оставить нас на минуту. Они знали друг друга лучше, чем следовало случайным участникам светского вечера. Еще один грязный кусок пазла лег на место. И это означало, что сегодняшний выход может оказаться куда полезнее, чем мы планировали.

Мирослава тоже что-то уловила. Я видел по глазам. Она смотрела на Арденского уже не просто как на неприятного конкурента, а как на человека, за спиной которого может стоять часть правды о смерти ее отца. Именно поэтому мне особенно не понравилось, когда он позволил себе задержаться рядом дольше нужного и слишком мягко предложил ей обсудить «наследственные сложности» в менее шумной обстановке. Женщина, стоящая рядом со мной, мгновенно вспыхнула изнутри, но не от страха. От ярости. А ярость, соединенная с любопытством и болью, делает людей прекрасными мишенями для манипуляторов. Я не собирался позволять Арденскому даже секунды лишнего контроля над ситуацией. Поэтому вмешался раньше, чем Мирослава успела ответить сама.