Глава 18. Демид

Глава 18. Демид

Я ушел в свою спальню только через десять минут после того, как отпустил Мирославу. Не потому, что мне вдруг понадобилась дистанция для приличия. Просто если бы остался рядом хотя бы еще минуту, одним поцелуем дело точно не ограничилось бы. А это уже был бы не срыв, а полноценный обвал всех тех хрупких перегородок, которые я еще пытался удерживать. Я стоял у окна в темноте, расстегнув ворот рубашки, и чувствовал на губах ее вкус так отчетливо, будто Мирослава все еще была вплотную ко мне. Глупо было притворяться, что я шокирован. Шок возникает, когда не ждешь. Я ждал. С того самого момента, как впервые увидел ее в аэропорту и понял, что девочка из прошлого исчезла, а на ее месте появилась женщина, от которой слишком легко потерять привычную холодную голову. Нет, удивило меня другое: насколько это оказалось сильнее, чем я предполагал. Не просто желание. Не просто удачно сложившаяся химия двух упрямцев. В этом поцелуе было слишком много накопленного напряжения, слишком много голода и слишком мало фальши. А значит, отступить к чисто фиктивному сценарию уже не получится.

Я налил себе воды, сделал несколько глотков и все равно не смог вытолкнуть из головы картину последних секунд в холле. Как она сама подошла ближе. Как дрожала под моей рукой, стараясь при этом смотреть так, будто до сих пор держит партию под контролем. Как ответила на поцелуй без тени робости, резко, дерзко, почти вызывающе. Черт возьми, эта женщина умела доводить меня до грани уже одними взглядами, а теперь еще и официально получила доступ к самым опасным моим реакциям. В любой другой ситуации я бы уже давно либо взял то, чего хочу, либо оборвал историю на корню. Но с Мирославой так не работало. Она не была ни случайной любовницей, ни заведомо безопасным увлечением. Она была дочерью Савелия, моей формальной женой, наследницей корпоративной войны и, что хуже всего, человеком, которого я уже начал уважать слишком глубоко. Добавить сюда желание — и получается смесь, от которой взрываются куда более крепкие мужчины, чем я.

Наутро я спустился вниз раньше обычного, надеясь получить хотя бы полчаса на рабочие сводки до того, как столкнусь с ней лицом к лицу. Не вышло. Мирослава вошла в столовую почти сразу за мной — в светлой рубашке, узких брюках и с тем самым выражением лица, которое женщины надевают, когда не собираются показывать, что всю ночь думали о том же, о чем и ты. Выглядела она при этом убийственно хорошо. Слишком свежо для человека, который вчера чуть не расплавил мне выдержку в руках. Я поднял взгляд от телефона, и между нами сразу повисло то новое молчание, которое появляется только после первого настоящего поцелуя. До него люди еще могут делать вид, что напряжение им мерещится. После — уже нет. Оно становится фактом. Таким же очевидным, как кольцо на пальце или злость, смешанная с влечением.

— Доброе утро, муж, — сказала она с таким невозмутимым лицом, будто ночью мы просто обсуждали тарифы на электричество.

— Доброе утро, жена, — отозвался я. — Надеюсь, ты выспалась лучше, чем я.

— Сложно сказать. У меня были отвлекающие факторы.

— У меня тоже.

Ее губы дрогнули. Не улыбка, нет. Скорее осторожный намек на нее. Мирослава налила себе кофе, села напротив и на секунду позволила себе задержать на мне взгляд чуть дольше обычного. Этого хватило, чтобы внутри снова неприятно приятно качнуло. Я поймал себя на совершенно диком желании повторить вчерашнее немедленно, прямо здесь, несмотря на стол, утро и здравый смысл. Плохой знак. Очень плохой. Еще хуже было то, что, судя по легкой паузе в ее движениях, похожая мысль посетила не только меня.

Спасением, как ни иронично, стала работа. Глеб прислал срочную сводку: один из людей Арденского засветился в цепочке контактов с пропавшим заместителем Савелия. Это не было прямым доказательством причастности, но уже давало повод начинать более жесткий контрудар. Я быстро переключился в рабочий режим, объяснил Мирославе суть и заметил, как мгновенно меняется ее лицо. От ночного жара почти ничего не осталось. Передо мной снова сидела собранная наследница, готовая вцепиться в горло любому, кто считает ее слабым звеном. И вот тогда я окончательно понял, во что именно вляпался. Меня тянуло к ней не вопреки этой стальной собранности, а вместе с ней. Целиком. Со злостью, с гордостью, с неуместным юмором, с желанием спорить и сжигать меня взглядом, а потом целоваться так, будто сама удивлена не меньше.

Когда завтрак закончился и мы поднялись в кабинет для разбора новой информации, Мирослава остановилась у двери, дождалась, пока я подойду ближе, и тихо произнесла:

— На всякий случай уточню, чтобы у тебя не возникло иллюзий. Один поцелуй не делает тебя победителем.

Я посмотрел на нее и медленно оперся ладонью о дверной косяк рядом с ее плечом. Старая привычка. Опасная дистанция. Ее любимый повод злиться.

— А кто сказал, что я считаю это победой? — спросил я.

— Тогда что это было?

— Ошибка, — сказал я и увидел, как в ее глазах мгновенно вспыхнул холод. Сделал паузу и добавил: — С точки зрения разума.

Тепло вернулось так же быстро, как исчезло. Мирослава тихо фыркнула, закатила глаза и покачала головой.

— Ненавижу, когда ты умничаешь в самый опасный момент.

— Взаимно. Особенно когда ты целуешься лучше, чем следовало бы для моего спокойствия.

Она замерла, потом медленно усмехнулась. — Бедный ты человек, Коршунов. Какая тяжелая у тебя судьба.

— Еще тяжелее она станет, если ты продолжишь так на меня смотреть.

— Не обольщайся. Я просто оцениваю масштаб катастрофы.

— И каковы выводы?

Она шагнула ближе, почти касаясь меня плечом, подняла глаза и тихо сказала:

— Мы оба уже горим. Вопрос только в том, кто первым это признает.

После чего обошла меня и вошла в кабинет, оставив меня на секунду в коридоре с очень простым пониманием: второй блок действительно закончился. И началось нечто значительно хуже для моего самоконтроля. Потому что теперь у нас был не только фиктивный брак, не только война за холдинг и не только опасное влечение. Теперь у нас был первый поцелуй — а значит, и официальное право хотеть продолжения, даже если разум орет, что мы оба идиоты.

Глава 19. Мирослава

Глава 19. Мирослава

Если бы мне кто-то сказал, что после поцелуя с Демидом самой мучительной частью утра окажется не смущение, не злость и не желание немедленно повторить ошибку, а вскрытие отцовского архива, я бы не поверила. Но именно так и произошло. К полудню мы с Верой Соколовой сидели в старом кабинете Савелия Воронецкого, который после его смерти превратили в закрытую зону для семьи и узкого круга доверенных лиц. Здесь по-прежнему пахло тем же деревом, бумагой и холодной собранностью, которой отец заражал все вокруг. На столе лежали два сейф-пакета, папка с пометкой «лично для Мирославы» и маленькая флешка, на которой, по словам Веры, хранились копии тех материалов, которые Савелий не рискнул доверить даже корпоративному контуру. У меня с самого утра было ощущение, что я иду не к документам, а к очередной форме предательства. Наверное, потому что отец никогда не умел просто говорить. Он всегда предпочитал оставлять после себя схемы, инструкции и условия, будто жизнь — это шахматная доска, где дочери тоже полагается двигаться по заранее утвержденной траектории.

Вера работала спокойно, точно и без лишней драматизации. Я за это ей даже была благодарна. Если бы кто-то начал сочувственно мяться, подбирать формулировки и утешать меня фразами о том, как «сложно бывает сильным людям», я бы, вероятно, вышвырнула человека за дверь. Вместо этого она просто вскрыла первый пакет, разложила бумаги и сообщила, что часть материалов касается не бизнеса напрямую, а семейных обстоятельств, которые Савелий считал принципиально важными на случай своей смерти. Фраза прозвучала сухо, но меня уже кольнуло под ребрами. Я не любила сюрпризы от мертвых. Особенно от мертвых родственников, которые при жизни умели лучше контролировать, чем любить. Первые страницы оказались копиями старых договоров, трастовых распоряжений и нотариальных подтверждений по активам. Потом пошли распечатки переписки, фото, банковские выписки, и очень быстро стало ясно: отец готовил не просто юридическую защиту. Он собирал досье на человека из собственной семьи.