— Ты не понимаешь, — тихо сказала я.

— Я понимаю слишком хорошо. Именно поэтому не пущу тебя к нему одну.

— А если я скажу, что пойду без твоего разрешения?

Его лицо стало жестче. — Тогда я тебя остановлю.

Вот на этом месте во мне что-то щелкнуло. Не громко, без сцены, без разлетающихся предметов. Просто щелкнуло. И я вдруг поняла, что не буду спорить дальше. Не потому, что сдалась. А потому, что спорить — значит предупреждать. А предупреждать Демида о том, что я собираюсь сделать, было бы слишком великой щедростью. Я медленно кивнула, позволила ему решить, будто разговор закончен, и даже отвела взгляд первой. Он, конечно, насторожился. Но, видимо, не настолько, чтобы понять: я уже приняла решение. И это решение ему не понравится.

Глава 26. Демид

Глава 26. Демид

Мирослава слишком легко отступила. Именно это и насторожило меня сильнее любого открытого скандала. За последние недели я успел достаточно изучить ее реакции, чтобы понимать: когда она действительно сдается, в ее глазах появляется холодная отрешенность. Когда же делает вид, будто успокоилась, напротив, становится почти слишком спокойной. Будто хищная кошка, которая легла, но не перестала считать расстояние до прыжка. После разговора о Тимуре она выглядела именно так. Слишком собранной. Слишком ровной. И, к сожалению, у меня не было возможности немедленно заняться только ею. В тот же вечер нам прилетел еще один удар по управленческому контуру: один из ключевых внешних подрядчиков внезапно приостановил исполнение по двум контрактам, сославшись на регуляторную проверку, о которой мы узнали последними. Следом за этим банк заблокировал часть транзакций до «дополнительной верификации источников полномочий». Кто-то наверху двигал фигуры быстрее, чем мы успевали их фиксировать.

К полуночи у нас в доме собрался почти полевой штаб: Глеб со своими, Вера, два человека из финансовой безопасности и руководитель внутреннего аудита. Я раздавал задачи, параллельно отслеживая несколько линий через защищенные каналы, и не выпускал из головы мысль, что за одним из столов в доме может находиться женщина, которая уже просчитывает собственный нелегальный маневр. Мирослава ушла к себе сразу после короткого ужина, сославшись на усталость. Для любой другой это выглядело бы логично. Для меня — как красная лампа. Но выдернуть ее сейчас и запереть в комнате означало бы окончательно добить остатки доверия, которое между нами все же существовало. Я ненавидел выбор между контролем и уважением. Особенно когда рядом была женщина, способная превратить любую слабину в открытую дверь.

К двум часам ночи стало ясно, что удар по счетам — не просто давление, а попытка устроить краткосрочный кассовый разрыв и на этом фоне продавить совет директоров на экстренное голосование. Старый, грязный, но рабочий трюк. В обычной ситуации я бы уже ехал ломать чью-то уверенность очными переговорами. Сейчас же у нас параллельно висел семейный контур с Инессой и Тимуром, а значит, ресурсы приходилось делить. Я поднялся в спальню ненадолго — переодеться и взять папку с частью документов — и первым делом заметил, что дверь в восточное крыло приоткрыта. Слишком тихо. Слишком пусто. На кровати Мирославы лежал брошенный халат, а телефон, который она обычно не выпускала из рук, остался на прикроватной тумбе. В ту секунду во мне не просто вскипела злость. Во мне что-то резко обрушилось в живот и тут же взлетело обратно к горлу ледяным бешенством. Она ушла. Без телефона. Значит, сознательно не хотела, чтобы ее отследили стандартно. Умная девочка. Безрассудная девочка. Моя проблема в том, что обе эти характеристики действовали на меня одинаково убийственно.

Я спустился вниз так быстро, что один из охранников едва успел убратьcя с лестничной площадки. Глеб, увидев мое лицо, не стал задавать лишних вопросов. Я только бросил, что Мирославы нет в доме, и приказал поднять камеры, машины, все внешние выходы и возможные точки перехвата. Через три минуты мы уже знали достаточно: она вышла через служебную дверь, переодетая в темное пальто, села в машину каршеринга, вызванную с чужого номера, и направилась в сторону центра. Цель угадывалась слишком легко. Тимур. Я выругался так, что Глеб даже не поднял брови. Он знал меня давно и понимал, что в этом состоянии я думаю не только как человек, отвечающий за безопасность. Я думаю как мужчина, которого сейчас тянет не просто вернуть беглянку. Хочется встряхнуть, прижать к стене, поцеловать так, чтобы забыла собственную фамилию, а потом еще час орать за этот фокус. Отвратительная смесь чувств. Очень неуправляемая.

Мы перехватили первые следы уже на Садовом. Машина, которой она воспользовалась, остановилась не у клуба и не у ресторана, как можно было ожидать от Тимура, а у закрытого особняка в старом переулке, который числился за фирмой-прокладкой, связанной с Арденским. Все стало еще хуже. Мирослава не просто поехала устраивать семейную сцену. Она, возможно, случайно или намеренно, вышла на место встречи людей, которых мы только собирались аккуратно вести. И теперь у меня было два варианта: ждать подкрепления и рисковать, что внутри все закончится раньше, чем мы успеем войти, или идти сразу. Я выбрал второе еще до того, как мысль оформилась до конца. Иногда стратегия обязана уступить чистому инстинкту. Особенно если речь о женщине, которую ты уже не можешь воспринимать как абстрактную задачу.

Когда мы вошли в особняк через черный ход, внизу было почти тихо. Один охранник у входа, двое на внутренней лестнице, слишком много самоуверенности и недостаточно ожидания сопротивления. Это их ошибка. Мои люди сняли внешний контур быстро, без шума, а я поднялся на второй этаж, ориентируясь на голоса за закрытой дверью. И то, что услышал за секунду до входа, заставило меня сжать челюсти так, что в висках отдало болью. Тимур смеялся. А Мирослава говорила тем самым ледяным голосом, который появляется у нее, когда она уже не просто зла — когда готова вонзить нож и повернуть. Значит, не заплакала, не сломалась, не потерялась. Конечно, нет. Слишком упрямая, чтобы быть легкой добычей. Но это не делало ситуацию менее опасной. Напротив. Потому что мужчины вроде Тимура и Арденского любят именно таких — тех, кого хочется сломать ради удовольствия и статуса.

Я вошел без стука. Комната замерла на полувдохе. Мирослава стояла у стола, прямая, бледная, с огнем в глазах и папкой документов в руках. Напротив нее был Тимур, на диване — Арденский, а у окна еще один незнакомый мне человек с типичным лицом серого посредника. В первый момент я увидел только ее. И только потом — все остальное. Это был очень плохой знак для моего профессионализма. Но в ту секунду мне было плевать.

Глава 27. Мирослава

Глава 27. Мирослава

Я знала, что он разозлится. Даже не так — я знала, что Демид придет в ярость, если поймет, что я ушла без разрешения, без охраны и без красивого рапорта на тему «дорогой муж, я решила немного испортить тебе ночь». Но в тот момент, когда я выходила из дома через служебную дверь, меня уже не интересовал уровень его будущего бешенства. Меня интересовал Тимур. Точнее, выражение его лица, когда он поймет, что я знаю. Все оказалось даже проще, чем я рассчитывала. Через старую знакомую из фонда я получила наводку на место, куда братец обычно ездил после официальных ужинов, когда хотел говорить без лишних ушей. Риск был огромный, и я это понимала. Но иногда боль и злость создают ту самую безумную ясность, при которой страх не исчезает, а просто перестает иметь вес. Я приехала в особняк с одной задачей — посмотреть, как он будет врать, когда я назову вещи своими именами. Папку с копиями части материалов я взяла не для спектакля. Мне нужно было увидеть, кто именно дрогнет первым.

Тимур дрогнул почти сразу, хотя старался улыбаться. Он открыл мне дверь лично, явно уверенный, что я приехала по семейной линии — пьяная от горя, готовая искать поддержки у «родной крови». Когда же я без приветствия показала ему распечатки переводов и фото с Инессой, его лицо на миг стало почти забавным. Как будто ему сообщили, что шампанское внезапно закончилось на всей планете. Правда, приходил в себя он быстро. В этом, видимо, и состояла его настоящая опасность: под всей легковесной оболочкой жил не стратег, конечно, но человек без тормозов и совести. Он тут же начал уводить разговор в сторону — мол, у всех бывают странные контакты, бизнес требует компромиссов, Инесса могла сама влезть в какие-то игры, а я, бедная девочка, просто ищу виноватых там, где их удобнее найти. Я слушала его ровно две минуты. Потом назвала подонком, который продал семью по скидке, и это, кажется, наконец пробило гладкую маску.