Демид не двинулся, но взгляд у него стал почти неподвижным. Слишком сосредоточенным. Я продолжила раньше, чем успела передумать. Сказала, что он бесит меня до скрежета зубов, что его замашки хозяина иногда хочется лечить сковородкой, что он невыносимо самоуверен и опасен для моей нервной системы. И что именно поэтому, видимо, я уже давно перестала воспринимать его как просто вынужденного мужа. В конце я даже усмехнулась и добавила, что, возможно, меня стоит показать хорошему специалисту, раз уж из всего мира меня так потянуло именно на эту катастрофу в дорогом костюме. Демид слушал молча. И чем дольше слушал, тем сильнее мне хотелось либо провалиться сквозь пол, либо дойти до него и поцеловать первой, просто чтобы не слышать собственный голос.

Когда я закончила, он подошел медленно, без суеты, остановился передо мной и несколько секунд ничего не говорил. Потом провел большим пальцем по моей нижней губе так осторожно, что от этого простого жеста у меня едва не подкосились колени.

— Специалист не поможет, — произнес он тихо. — Потому что у меня та же проблема.

Вот и все. Ни пафоса, ни красивых признаний под музыку. Просто честность, от которой внутри разом стало и легче, и страшнее. Я улыбнулась ему той самой кривой улыбкой, которой обычно прикрывала любые слишком сильные чувства.

— Поздравляю, муж. Мы оба вляпались.

— Нет, жена, — ответил он, наклоняясь ближе. — Мы оба уже не выбираемся.

И на этот раз, когда он поцеловал меня, я не думала ни о контракте, ни о войне, ни о правилах. Только о том, что, кажется, впервые в жизни сама сознательно шагнула в чувство, которое не смогу контролировать до конца. И, черт возьми, перестала хотеть контролировать.

Глава 30. Демид

Глава 30. Демид

После того как Мирослава сама пришла ко мне ночью и вслух признала то, что мы оба так долго обходили по краю, притворяться стало бессмысленно. Не перед ней. Не перед собой. Я больше не мог смотреть на происходящее как на опасную, но все же управляемую помеху в работе. Это была не помеха. Это уже стало частью моей внутренней системы координат. Мирослава вошла туда слишком глубоко, слишком быстро и так, как не входил никто за последние годы. Не мягкостью, не заботой, не удобством. Наоборот — вызовом, огнем, характером и способностью стоять рядом так, будто сам ад можно пережить с правильной язвительной репликой. В ней не было ничего безопасного. И, вероятно, именно поэтому желание удержать ее стало для меня почти таким же инстинктивным, как желание дышать. Осознание неприятное для человека, привыкшего все просчитывать. Но в какой-то момент даже хищники понимают: есть вещи, которые не поддаются бухгалтерии.

Утро принесло новую волну проблем, как и положено хорошему апокалипсису. Часть сообщений с флешки удалось расшифровать полностью, и картина стала еще грязнее. Тимур и Инесса не просто вели контакты с Арденским. Они готовили почву для внеочередного голосования по реструктуризации активов, которое, в случае хаоса после смерти Савелия, позволило бы перевести ключевые дочерние структуры под внешний контроль через цепочку дружественных управляющих. Старый, мерзкий, но очень выгодный сценарий. К счастью для нас, у меня уже были люди, готовые ударить в ответ. Я созвал узкий круг в кабинете, поставил задачи по срочным блокировкам, давлению на одного из нотариусов и перехвату инициативы в совете. Говорил жестко, быстро, без воды. Но даже посреди этого рабочего шторма часть внимания все равно была занята Мирославой. Она сидела у стола напротив, бледная после короткой ночи, но собранная и слишком спокойная. Вчерашний разговор что-то изменил и в ней. Она перестала воевать со мной за сам факт моего присутствия рядом. Теперь ее злость стала более прицельной, а доверие — не таким случайным. Это было ценнее любого признания.

Когда все разошлись, я задержал ее на пару минут. Не для романтики. По крайней мере, не только. Объяснил, что сегодня будет жесткий день: нам придется одновременно давить на совет, запускать медийный контрудар и готовить материалы для тех, кто сможет официально заняться Арденским. Мирослава слушала молча, потом вдруг спросила, не жалею ли я о том, что все зашло так далеко. Не о браке, не о поцелуях. О ней. Вопрос был задан ровно, почти буднично, но я слишком хорошо понял, сколько настоящего стоит за этой видимой простотой. Женщины вроде нее редко спрашивают напрямую, если им не важно. А если спрашивают — ответ должен быть без кривых маневров.

Я подошел к ней, оперся ладонью о стол рядом и сказал, что жалею только о двух вещах: о том, что слишком долго пытался смотреть на нее как на задачу, и о том, что не могу позволить себе утащить ее из этого ада куда-нибудь, где нет фамилии Воронецкая, совета директоров и родственников с душком распродажи. Мирослава тихо усмехнулась и заметила, что из меня получился бы подозрительно собственнический курортный роман. Я ответил, что из нее получилась бы туристка, которую я бы никому не отдал. И вот тогда окончательно понял: все, поздно. Я уже думаю категориями «моя» не в смысле договора, не в смысле контроля, а в том самом мужском внутреннем праве, которое возникает только тогда, когда чувства давно съели формальности. Если кто-то еще тронет ее — не как актив, а как женщину — я действительно сожгу полгорода. Не образно. Почти буквально.

Мы почти одновременно рассмеялись над абсурдностью этого разговора, и именно этот смех стал странной точкой невозврата. Не поцелуй. Не объятия. Не ревность. Смех людей, которые слишком много пережили за короткое время и теперь стоят посреди руин, уже зная, что будут держаться друг за друга не из слабости, а из выбора. После этого я притянул ее к себе, поцеловал в висок и на секунду просто закрыл глаза. Никакой бешеной страсти, никакого немедленного срыва. Только тихая, почти болезненная уверенность в том, что рядом именно тот человек, за которого я буду драться до конца. Мирослава подняла голову и шепнула, что если я еще хоть раз посмотрю на нее таким серьезным взглядом, ей придется срочно сказать что-нибудь ехидное, иначе репутация погибнет. Я ответил, что ее репутацию уже давно не спасти. Особенно рядом со мной. Она фыркнула, толкнула меня в грудь и сказала, что это скорее моя репутация теперь под вопросом — никто не поверит, что легендарный Коршунов способен так смотреть на женщину и не погибнуть от собственного высокомерия.

А потом зазвонил мой телефон. Глеб коротко сообщил, что Инесса исчезла из дома, оставив лишь записку для адвоката и пустой сейф. Значит, почувствовала сжатие кольца и решила уходить. Значит, финальная стадия игры началась быстрее, чем мы рассчитывали. Я отключился, посмотрел на Мирославу и увидел, что она уже все поняла по моему лицу. Никаких истерик. Никакой паники. Только сжатая линия рта и тот светлый огонь, который я уже начал считать одной из причин собственного безумия.

— Ну что, муж, — тихо сказала она, — кажется, нас снова зовут в ад.

Я взял ключи со стола, поймал ее за руку и потянул за собой к двери.

— Пусть привыкает, жена, — ответил я. — Мы теперь ходим туда вместе.

Глава 31. Мирослава

Глава 31. Мирослава

К тому моменту, когда Инесса исчезла, я уже перестала задаваться вопросом, нормальная ли это жизнь. Ответ был очевиден и слишком уныл, чтобы тратить на него нервы. Нормальная жизнь закончилась в тот день, когда меня сорвали с побережья в Москву и заставили подписать контракт, похожий на приговор. С тех пор все происходящее двигалось по законам не психотерапии, а войны: кто быстрее, кто жестче, кто первым заметит предательство под дорогим парфюмом. И, что удивительно, именно на этом поле я впервые почувствовала себя не чужой дочерью в отцовской империи, а человеком, который имеет полное право вцепиться в нее зубами. Возможно, потому что рядом был Демид. Мы все еще спорили, кололись, выводили друг друга из себя, но после ночи, когда стало невозможно притворяться, что между нами только сделка, в этой войне у меня наконец появился не надзиратель, а партнер. Опасный, невыносимо властный, иногда чудовищно самоуверенный, но партнер. И, черт возьми, от этого я становилась только злее и сильнее.