Утро прошло в движении, как и все последние дни. Вера поднимала по своим каналам маршруты Инессы, Глеб гнал наружное наблюдение, Демид давил по финансовому контуру, чтобы перекрыть Арденскому кислород раньше, чем тот успеет перегруппироваться. Мне досталась часть, которую многие на моем месте, вероятно, сочли бы второстепенной, — совет директоров, попечительский блок и люди фонда, все те, кому нужно было дать не только инструкции, но и чувство устойчивости. Раньше я бы взбесилась от подобного распределения: мол, почему мне снова достаются лица, разговоры и «женская часть влияния». Сейчас же смотрела иначе. Савелий приучил многих воспринимать меня как красивый периферийный фактор. Значит, тем больнее будет, когда именно я соберу голоса, удержу фонд и переломлю настроения в той среде, где Арденский рассчитывал пройти через мягкую ткань связей. Я надела светло-серый костюм, собрала волосы и отправилась в офис с тем ледяным спокойствием, которое обычно предвещало кому-то очень неприятный день.
Первая половина дня прошла почти без сбоев. Двое попечителей уже слышали грязные слухи и ждали от меня оправданий, но вместо оправданий получили сухие факты, расписанную структуру фонда на квартал вперед и предупреждение, что любой, кто решит играть на стороне людей, давящих на семью Воронецких в момент траура, автоматически вычеркивает себя из числа достойных рукопожатия. Иногда мужчины среднего возраста удивительно быстро приходят в чувство, когда молодая женщина смотрит на них так, будто уже мысленно составила некролог их репутации. К полудню у меня было три подтвержденных голоса, один нейтральный контакт и одно приятное ощущение, что у Арденского сегодня явно изжога. Я уже собиралась ехать на вторую встречу, когда на телефон пришло сообщение от Демида: «Не геройствуй без меня. Вечером нужен твой мозг и твой характер». Я перечитала его три раза и, как последняя идиотка, улыбнулась посреди машины. Господи, ну почему даже его приказы иногда звучат как признание.
К вечеру мы снова сошлись в штабе, и вот тут я впервые увидела, как Демид работает не просто как сильный мужчина, а как хищник в своей родной среде. На длинном столе лежали сводки, бумаги, новые маршруты, распечатка движения средств по счетам Инессы и аудио, где один из посредников Тимура срывался на панике. Демид не повышал голос, не устраивал театра, не бил кулаком по поверхности, как это любят делать дешевые альфа-самцы из плохих сериалов. Он просто задавал вопросы так, что люди сами начинали говорить быстрее и точнее, чем собирались. Пару раз он ловил собеседников на полуправде буквально одной уточняющей фразой, и мне приходилось напоминать себе, что я не должна получать удовольствие от вида собственного мужа, хищно и спокойно загоняющего чужую ложь в угол. К сожалению, удовольствие я все равно получала. Видимо, вкус у меня и правда сомнительный. Или просто очень специфический.
Когда все наконец разошлись, было уже за девять вечера. Я сидела на краю стола, потирая виски, а Демид стоял у окна с телефоном, слушая очередной короткий доклад. По выражению его лица я поняла: что-то изменилось. Он отключился, обернулся ко мне и сказал, что нашли Инессу. Не в аэропорту, не на выезде из города и не у случайных знакомых. Она спряталась на даче Савелия под Троицком — там, где когда-то проходили семейные выходные, которые я старалась вспоминать как можно реже. И, по данным Глеба, она была там не одна. Арденский уже ехал к ней. Вот тогда у меня внутри стало совершенно спокойно. До пугающего уровня. Потому что я вдруг поняла: финал действительно наступил. И в этом финале я хочу стоять рядом с Демидом, а не ждать в стороне.
— Я еду с тобой, — сказала я.
— Это даже не обсуждается, — ответил он.
— То есть ты согласен?
— Нет. Я просто слишком устал спорить с женщиной, которая все равно сядет в машину первая.
Я фыркнула и спрыгнула со стола. Вот за это я его, кажется, тоже любила — хотя слово пока было слишком большим и почти пугающим. За то, что в самых страшных ситуациях он все равно умудрялся видеть меня не как хрупкий сосуд, а как бедствие, которое проще взять с собой, чем пытаться удержать. И, пожалуй, он был прав. Потому что если бы он сейчас сказал «останешься», я действительно села бы в машину первой. Просто назло. В любви, как оказалось, упрямство не исчезает. Оно просто получает более дорогой и опасный масштаб.
Глава 32. Демид
Глава 32. Демид
Глава 32. Демид
Ночная дорога на дачу Савелия была тиха ровно настолько, насколько вообще может быть тихой дорога к развязке. В первой машине шли мои люди, во второй — мы с Мирославой и Глебом, третья закрывала хвост. За окнами тянулись темные участки трассы, редкие фонари и влажный блеск асфальта после недавнего дождя. Мирослава сидела рядом молча, но не от страха. В ней было то состояние, которое я уже научился распознавать: когда эмоции не исчезают, а уходят под лед и становятся особенно точными. Она держала спину прямо, пальцы спокойно лежали на коленях, только время от времени взгляд соскальзывал в окно и возвращался ко мне, будто проверяя, на месте ли я. Я был на месте. И, пожалуй, впервые за долгие годы понимал это не только как физический факт. Я был на своем месте рядом с этой женщиной. Даже если место это вело нас в очередной личный ад.
По пути Глеб коротко доложил расклад. На участке дачи уже зафиксированы две машины Инессы, одна охрана Арденского, плюс свет в главном доме и в дальнем гостевом флигеле. Это означало, что либо они собрались обсуждать план отхода, либо что-то делить, либо, что вероятнее, решать, как именно выбросить лишние хвосты из схемы, которая начала разваливаться. Люди в панике часто начинают жрать друг друга быстрее, чем это делают их враги. Мысль была полезной, но меня больше интересовало другое: не попытаются ли они использовать Мирославу, если поймут, что она рядом. Именно поэтому я развернулся к ней и, уже в который раз за эту проклятую историю, сказал, что внутрь она пойдет только рядом со мной. Мирослава, конечно, вскинула бровь и заметила, что если я еще хоть раз повторю эту фразу, ей придется заказать табличку и повесить на мое изголовье. Я ответил, что табличка не нужна — хватит ее здравого смысла, если он когда-нибудь решит поселиться в ее красивой голове. Она фыркнула, но руку, лежавшую между сиденьями, не отдернула, когда я накрыл ее ладонью. Это было лучше любого согласия.
Дача встретила нас темным садом, высоким забором и воспоминаниями, которые не имели права мешать сейчас, но все равно полезли откуда-то из глубины памяти. Я бывал здесь раньше с Савелием, еще в те годы, когда Мирослава была резкой девчонкой с упрямыми глазами и привычкой подслушивать взрослые разговоры из-за приоткрытых дверей. Теперь она шла рядом по тому же гравию уже как женщина, и в этом было что-то почти символически жестокое. Иногда судьба любит замыкать круги на самых болезненных декорациях. Мы вошли без шума. Внешний контур сняли быстро, охрану Арденского уложили лицом в землю раньше, чем те поняли, что игра закончилась. Дальше началось самое неприятное: главный дом был слишком тихим. А тишина в чужом убежище почти всегда означает, что внутри уже кто-то успел принять плохое решение.
В гостиной мы нашли Инессу первой. Она сидела в кресле у камина с бокалом воды и выглядела так, будто ждала не нас, а нотариуса на завтрак. Идеальная осанка, безупречное лицо, спокойствие женщины, которая полжизни тренировалась переживать катастрофы без размазанной туши. Я знал этот тип. Самый скользкий. Те, кто кричат и падают в ноги, часто ломаются быстрее. А такие, как Инесса, торгуются до последнего вдоха. Мирослава остановилась рядом со мной, и я почувствовал, как в ней напряглось все тело. Даже не от злости. От чего-то глубже. Когда предают свои, это всегда режет не по коже, а по костям. Инесса медленно перевела на нее взгляд и сказала, что я зря притащил сюда девочку, потому что взрослые разговоры всегда пахнут разочарованием. Ошибка. Фатальная. Я даже почти восхитился, что ей хватило глупости начать именно с этого тона.
