На долю секунды она замолчала. Потом тихо, почти зло выдохнула:

— Не будь таким самодовольным.

Вот и ответ. Не прямой, конечно. Но мне хватило. В эту секунду ярость во мне сменилась чем-то еще хуже — той самой оглушающей смесью облегчения и желания, которая делает мужчин особенно опасными. Она поехала сюда одна, едва не влезла под прямой удар, но в момент, когда увидела меня, страх отпустил. Я понимал, что должен отчитать ее до конца, заставить услышать, запомнить, никогда больше не повторять. Вместо этого поймал себя на том, что смотрю на ее губы и думаю о вещах, совершенно не подходящих ни месту, ни моменту. Катастрофически неподходящих.

Мирослава тоже это поняла. Я увидел по тому, как изменился ее взгляд — из яростного в настороженно-жаркий. Между нами снова натянулась та самая нить, которая вечно возникала в худших обстоятельствах. И, наверное, именно потому срывала крышу так эффективно. Она только что рисковала собой, я только что едва не пришиб двух мужчин голыми руками, адреналин еще гулял по крови, а мы стояли в темном коридоре старого особняка как две проблемы с очень дурным самоконтролем. Кто-то из моих людей проходил внизу, где-то хлопнула дверь, но здесь, между нами, мир снова сузился до нескольких сантиметров.

— Если ты еще раз так сделаешь, — произнес я хрипло, — я тебя запру.

— И где ты найдешь комнату, которая меня удержит?

— Найду.

— Самоуверенный.

— Безрассудная.

Она почти улыбнулась. Почти. И это стало последней каплей. Я накрыл ее рот поцелуем — жестким, злым, абсолютно несвоевременным и честным до опасности. Мирослава ответила так же резко, будто сама ждала именно этого продолжения. Одна моя ладонь ушла ей на затылок, вторая легла на талию, прижимая ближе, потому что держаться на расстоянии уже было поздно. В этом поцелуе не было ни нежности, ни вежливой проверки границ. Только ярость, облегчение и накопленное желание, которое наконец нашло повод вырваться. Она вцепилась пальцами мне в плечи, и в этом жесте было все — и упрямство, и злость на меня, и то неприлично честное чувство, что мы оба уже давно не играем.

Когда мы оторвались друг от друга, у меня перед глазами на секунду потемнело. Мирослава тяжело дышала, прижавшись спиной к стене, и смотрела на меня так, будто сама не знала, хочет сейчас ударить или повторить. Я понимал это чувство слишком хорошо. Поэтому вместо новой атаки просто прижался лбом к ее виску и несколько секунд молчал, давая нам обоим вернуться в более-менее человеческий режим.

— Ненавижу, когда ты прав, — прошептала она.

— Я тоже, когда ты крадешься из дома как маленькая диверсантка.

— Зато я очень эффектная диверсантка.

Вот за это я ее и потерял окончательно. За способность после всего происходящего все равно шутить так, что хочется смеяться и целовать одновременно.

— Чертовски, — ответил я.

Потом выпрямился, взял ее за руку и повел вниз к машине. На этот раз уже не как актив, не как наследницу, не как проблему. А как женщину, которую едва не потерял по глупости и больше, кажется, не собирался отпускать даже мысленно.

Глава 29. Мирослава

Глава 29. Мирослава

По дороге домой я впервые за долгое время не пыталась спорить с очевидным. Меня тянет к Демиду не потому, что мне одиноко, страшно или хочется сильного плеча в эпоху корпоративного апокалипсиса. Все это, конечно, тоже где-то рядом, но правда была неприятнее и честнее. Меня тянет к нему потому, что рядом с ним я живая до кончиков пальцев. Злая, упрямая, уязвимая, желающая — любая, но живая. Он бесит меня почти профессионально, командует, рычит, вечно считает, что знает лучше, и при этом смотрит так, будто видит во мне не красивую проблему, а равного противника, которого хочется не сломать, а удержать рядом. Возможно, именно это и добивает окончательно. С мягкими мужчинами мне всегда было скучно. С красивыми — быстро тесно. С умными — еще можно, но не надолго, если у них не хватает хребта выдерживать мой характер. А у Демида хребет, кажется, встроен из титана. И, что хуже всего для моего внутреннего мира, мне это нравится.

Я сидела на заднем сиденье рядом с ним и делала вид, что спокойно смотрю в окно. На деле же ощущала его присутствие так остро, будто между нами не несколько сантиметров кожи и ткани, а живая линия высокого напряжения. После поцелуя в коридоре особняка все стало еще хуже. Или лучше. Смотря с какой стороны смотреть на собственную моральную дезориентацию. Я по-прежнему злилась на него за попытки контролировать каждый мой шаг, но теперь уже не могла отделить эту злость от желания. Чудесное состояние. Просто мечта психотерапевта. Особенно если учесть, что сам объект моего раздрая и притяжения сидел рядом, молчал слишком выразительно и, кажется, тоже прокручивал в голове вовсе не схемы расследования. Иногда я ловила его короткие взгляды на себе и каждый раз чувствовала, как под ребрами вспыхивает что-то темное и упрямо женское. Тот самый момент, когда уже поздно делать вид, будто ничего не происходит.

— Не смотри на меня так, — сказала я наконец, не поворачиваясь.

— Как именно? — спокойно спросил он.

— Будто собираешься одновременно отругать, связать и поцеловать.

После короткой паузы он ответил:

— Слишком точное описание для женщины, которая якобы ни в чем не признается.

Я все-таки повернула голову и встретилась с его взглядом. Черт. Ошибка. В полумраке салона Демид выглядел особенно опасно — расслабленный после драки, с чуть растрепанными волосами, темным тяжелым взглядом и тем сдержанным бешенством, которое еще не до конца вышло из тела. От такого мужчины следовало держаться подальше. Я, как назло, сидела рядом и уже даже мысленно не притворялась, что это временная слабость. Вопрос больше не стоял в плоскости «влечет или нет». Стоял в плоскости «что мы с этим будем делать». И это пугало значительно сильнее.

Дома нас встретила Вера с очередной пачкой новостей и выражением лица женщины, которая уже давно смирилась, что нормальных ночей в нашей жизни не будет. Флешку сразу отдали на технический разбор. Предварительный просмотр подтвердил: в переписке Тимура с посредниками есть прямые намеки на подготовку атаки под кодом «смена контура», а также несколько сообщений, из которых вытекало, что смерть отца они по крайней мере ожидали использовать как окно возможностей. Формулировки были обтекаемыми, но достаточно грязными. Вера, Глеб и Демид почти сразу ушли в обсуждение дальнейших шагов, а я поймала себя на странном ощущении: мне не хочется уходить наверх и снова делать вид, будто между нами только работа. После сегодняшнего коридора, после того как он пришел за мной без минуты сомнения, это выглядело бы уже даже не лицемерием, а трусостью. А трусость — не мой жанр.

Когда обсуждение закончилось и дом наконец стих, я сама пошла в кабинет Демида. Не потому, что придумала идеальную речь. Не потому, что решила капитулировать перед судьбой и мужскими руками. Просто потому, что больше не хотела бегать от очевидного, как школьница от первой влюбленности. Он стоял у окна, уже без пиджака, с закатанными рукавами и стаканом воды в руке. При виде меня не удивился. Это, конечно, тоже раздражало. Видимо, он уже начал слишком хорошо меня чувствовать. Или, что вероятнее, ждал. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто смотрела на него. Сердце билось так, будто впереди прыжок с крыши. Возможно, эмоционально это он и был.

— Если ты сейчас скажешь, что я должна больше так не делать, можешь сразу молчать, — предупредила я.

— Уже поздно. Я это уже сказал.

— Тогда отлично. Значит, перейдем к следующему пункту.

Он поставил стакан на стол и повернулся ко мне полностью. — К какому?

Я вдохнула глубже. Господи, ну почему признания всегда звучат в голове лучше, чем в реальности.

— К тому, что я больше не собираюсь делать вид, будто между нами только сделка и война за холдинг.