В дом я вернулся уже другим входом, через боковой коридор, ведущий к кабинету Савелия. Он стоял у стола и просматривал бумаги, хотя было видно, что думает вовсе не о цифрах. На кожаном диване лежало открытое пальто Мирославы, а из дальней части дома доносился приглушенный голос домработницы — значит, дочь уже поднялась к себе. Савелий поднял на меня глаза, и в них была та усталость, которую не скрыть даже дорогим освещением и хорошим костюмом. Он спросил, как прошла встреча в аэропорту, и я ответил односложно, не вдаваясь в детали. Не собирался я обсуждать с отцом его дочери тот факт, что мое внимание к ней оказалось совсем не тем, на которое я рассчитывал. Мне и без того было о чем думать.

— Она злится, — заметил Савелий, будто это было открытием.

— Имеет право, — ответил я. — Ты дернул ее без объяснений.

— Объяснения у меня будут вечером. Если успею.

Это «если» прозвучало слишком глухо. Я посмотрел на него внимательнее и понял, что он уже внутренне допускает худший сценарий, хотя вслух по-прежнему играет в расчет. Такое сочетание опасно: человек еще действует, но уже готовится оставить после себя инструкции, а не решения. Я снова вспомнил темно-синюю папку и конверт, лежавшие у меня в машине, и эта мысль легла в желудок неприятным холодом. Савелий никогда не был сентиментален. Если он начал строить защиту через документы, значит, считает прямой удар реальным.

Мы обсудили еще несколько фамилий, маршруты по двум активам и завтрашнюю встречу с людьми, которым я доверял настолько, насколько вообще был способен кому-то доверять. Я заметил, что финансовый контур нужно перетряхнуть немедленно, а Савелий неожиданно перевел разговор на Мирославу. Он спросил, какой она мне показалась, и вопрос прозвучал небрежно только на первый взгляд. На деле он прощупывал почву, как будто хотел заранее увидеть на моем лице реакцию, которую сам же боялся спровоцировать. Я ответил, что его дочь выросла умной и неудобной для любого, кто попробует посадить ее на поводок. Савелий хрипло усмехнулся и сказал, что именно это его одновременно успокаивает и пугает. Слишком своевольная, чтобы молчать. Слишком гордая, чтобы просить помощи. Слишком его кровь.

Когда я вышел из кабинета, было уже темно. В коридоре горел приглушенный свет, дом будто притих перед грозой, а в глубине второго этажа хлопнула дверь. Я машинально поднял голову и увидел Мирославу на лестничной площадке. Она стояла, опершись пальцами на перила, в темной домашней блузе и узких брюках, с распущенными волосами и выражением лица, в котором читалось все сразу: раздражение, недоверие, усталость и нежелание показывать слабость. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и этого оказалось достаточно, чтобы по телу прошел тот самый опасный импульс, которого мне сейчас следовало бояться сильнее любых корпоративных интриг. Я слишком хорошо понимал, чем заканчиваются подобные ошибки. Особенно когда речь идет о дочери человека, который фактически ставит тебе ее жизнь под ответственность.

— Ты всегда так смотришь на людей, будто собираешься их купить или уничтожить? — спросила она сверху, и в голосе было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы увести разговор от всего остального.

— Только на тех, кто сам нарывается, — ответил я.

— Тогда тебе стоит расширить список методов. Уничтожить меня вежливым взглядом не выйдет.

Она развернулась и ушла прежде, чем я что-либо добавил, оставив после себя едва уловимый шлейф парфюма и ощущение, будто в этом доме стало теснее. Я смотрел на пустую площадку еще секунду, потом медленно сжал челюсти и приказал себе перестать думать не в ту сторону. Савелий был прав в одном: если все рухнет, мне придется удерживать конструкцию до тех пор, пока Мирослава не встанет на ноги внутри этой мясорубки. А значит, желание, которое уже поднимало голову, следовало задавить немедленно и без жалости. В теории это выглядело просто. Практика обещала быть куда интереснее и куда опаснее.

Глава 4. Мирослава

Глава 4. Мирослава

Утро началось с ощущения, что в доме что-то изменилось, хотя внешне все осталось прежним: те же высокие окна, тот же безупречно накрытый завтрак, тот же персонал, умеющий становиться невидимым ровно до момента, когда понадобятся. Но привычная тишина здесь всегда была спокойной, а сегодня она звенела натяжением. Дом как будто прислушивался сам к себе, и это раздражало. Отец не вышел к завтраку, а на мой вопрос домработница ответила слишком быстро и слишком гладко, что у него ранняя встреча. Я знала этот тон. Так разговаривают не тогда, когда хотят успокоить, а когда уже получили указание ничего не объяснять. Терпеть не могу, когда меня считают последней в цепочке информации. Особенно в собственном доме.

Я позавтракала через силу, выпила кофе и спустилась в зимний сад, где обычно удавалось думать без лишних лиц вокруг. Но не успела открыть ноутбук, как увидела в отражении стекла знакомую темную фигуру. Коршунов вошел бесшумно, будто имел полное право появляться в любом углу этого дома, и от одного этого у меня внутри все сразу напряглось. Он был без пальто, в темной рубашке с закатанными до предплечий рукавами, и выглядел так, как выглядят мужчины, у которых утро начинается не с разговоров, а с чужих проблем, которые они привыкли решать. Я заметила это прежде, чем успела разозлиться на саму себя за столь внимательное наблюдение. Самое неприятное в Демиде было то, что его невозможно было игнорировать по-настоящему. Даже когда я злилась, даже когда хотела выставить между нами бетонную стену, мое внимание цеплялось за него раньше, чем включался здравый смысл.

— Если пришел читать мне лекции вместо отца, можешь разворачиваться, — сказала я, не закрывая ноутбук.

— Я пришел предупредить, что сегодня ты никуда не едешь одна, — ответил он.

— Какой насыщенный день. Еще кто-нибудь будет распоряжаться моим графиком или ты уже забрал все полномочия?

— Пока только те, что касаются твоей безопасности.

Я медленно подняла на него глаза и откинулась на спинку кресла, позволяя себе внимательно рассмотреть его лицо. Никакого раздражения в ответ, ни капли. Как будто мои слова были ожидаемым фоном, а не попыткой задеть. Это одновременно бесило и подстегивало. С мужчинами вроде него лучше всего работал прямой удар. Другой вопрос, что иногда они и на него отвечали не так, как хотелось.

— С моей безопасностью все было в порядке до того, как меня срочно вызвали домой, — заметила я. — Так что, может быть, проблема не во мне?

— Проблема не в тебе, — спокойно согласился он. — Но ударить могут через тебя.

— Кто?

— Люди, которых ты пока не знаешь.

— Отлично. Опять туманные мужские формулировки вместо фактов.

Я захлопнула ноутбук чуть громче, чем требовалось, и встала. Коршунов не сдвинулся с места, только взгляд у него стал внимательнее, тяжелее. Меня вдруг остро кольнуло ощущение, что он отслеживает не только мои слова, но и дыхание, жесты, паузы. Как будто считывает, где именно мне хочется ударить, а где — отступить. Слишком много контроля в одном человеке. И слишком мало у меня желания подчиняться этому без боя.

Я обошла кресло и направилась к выходу, намеренно сокращая между нами расстояние до неприличного минимума. Хотелось проверить, дрогнет ли хоть что-то в его идеально собранной невозмутимости. Не дрогнуло. Он просто развернулся вполоборота, давая мне пройти, но сделал это так, что я ощутила жар его тела и едва уловимый запах дорогого терпкого парфюма. Ничего предосудительного, ничего даже формально интимного, а по коже все равно скользнула раздражающая волна. Я ненавидела подобные реакции. Особенно на мужчин, которым не собиралась давать ни шанса, ни удовольствия считать себя исключительными. Демид, как назло, именно таким и выглядел — опасно уверенным в том, что любые стены со временем трескаются.

— Предупреждение принято, — сказала я, остановившись рядом. — А теперь моя очередь. Не смей разговаривать со мной тоном человека, которому я что-то должна.