Она вскинула голову и шагнула ко мне сама, будто мои слова только подлили масла. Так обычно и бывало. Когда я пытался ее удержать, Мирослава воспринимала это не как защиту, а как вызов. И, если честно, в обычной ситуации меня это скорее раздражало бы. Сейчас же в ней было столько чистого огня, что часть меня откликнулась совсем неразумно. Гнев делал ее невероятно живой. А знание, что еще вчера вечером эта женщина целовалась со мной так, будто воюет и сдаётся одновременно, превращало любой наш спор в минное поле.

— Не смей решать, что мне можно делать с женщиной, которая предавала моего отца у меня на глазах, — сказала она.

— Я решаю не это. Я решаю, как не дать им добраться до тебя раньше, чем мы доберемся до них.

— Ты все время говоришь так, будто я одна большая уязвимость.

— Ты моя самая сложная точка риска.

Фраза вырвалась прежде, чем я успел ее отредактировать. Мирослава замолчала. На секунду или две. Потом медленно прищурилась. Она, конечно, услышала в сказанном больше, чем формальный смысл. Как и я сам. В комнате повисло опасное молчание. Я видел, как у нее поднимается грудь на вдохе, как она пытается понять — это было признание, оговорка или просто очередная жесткая формулировка из моего профессионального словаря. На самом деле — все сразу. И, пожалуй, впервые за долгое время мне не хотелось брать слова назад.

— Точка риска? — тихо переспросила она. — Очень романтично.

— Я не обещал романтики.

— Заметно.

Она попыталась уйти в свою фирменную насмешку, но голос дрогнул на долю тона. Это и стало моментом, когда я понял: сейчас не время для споров. Мирослава уже почти треснула изнутри, а значит, либо укусит меня сильнее, либо сломается сама. Я сделал то, чего, наверное, не должен был. Подошел вплотную и просто обнял ее. Без слова, без театральности, без права на отказ, но и без грубости. На секунду ее тело стало каменным. Потом я почувствовал, как она выдыхает мне в грудь что-то злое, бессильное и очень человеческое. Не плакала. Не прижималась доверчиво. Просто стояла в моих руках, напряженная, яростная и уставшая, и это было куда интимнее любого поцелуя. Потому что здесь не было игры. Только правда, которой мы оба, кажется, уже не могли избежать.

Глава 21. Мирослава

Глава 21. Мирослава

Я ненавижу объятия, когда не просила их сама. Ненавижу момент, когда чьи-то руки замыкаются вокруг тебя раньше, чем ты успеваешь решить, хочешь ли этого вообще. Но в том, как обнял меня Демид, было нечто до неприятного точное: ни капли жалости, ни одной дурацкой попытки укачать боль как младенца, ни единого слова из тех, от которых хочется выколоть людям глаза чайной ложкой. Он просто держал меня так, будто видел, что я уже стою на последней опоре и если сейчас сделаю шаг, то не факт, что в ту сторону. Наверное, именно поэтому я не вырвалась сразу. Точнее, вообще не вырвалась. Стояла, уткнувшись лбом ему в грудь, слышала ровный сильный стук его сердца и чувствовала себя одновременно защищенной и ужасно злой за то, что в мире вообще существует человек, рядом с которым мне может стать легче именно так. Это раздражало сильнее, чем предательство Инессы. Потому что с предателями все понятно: их ненавидишь и идешь дальше. А что делать с мужчиной, от которого тебя одновременно хочется оттолкнуть и не отпускать, — уже вопрос без красивого ответа.

Первой я все-таки отступила сама. Не резко, но достаточно отчетливо, чтобы вернуть между нами хотя бы иллюзию дистанции. Демид не удерживал, только посмотрел так внимательно, что я снова ощутила знакомое желание сказать ему что-нибудь язвительное, лишь бы скрыть собственную растерянность. Обниматься с этим человеком после всего, что уже произошло между нами, было опасно не меньше поцелуя. Даже хуже. Поцелуй можно списать на страсть, на срыв, на ночной гормональный сбой. А вот объятие, в котором ты не разваливаешься и не играешь, а просто позволяешь себе не быть железной две минуты подряд, — это уже не ошибка. Это трещина. А трещины в браках вроде нашего могут быстро стать проломами.

— Никому не говори, что это сработало, — сказала я, отходя к окну. — У меня репутация.

— У меня тоже, — отозвался он.

— Тебе-то чего бояться? Что люди узнают, что под смокингом у тебя случайно обнаружились человеческие функции?

— Скорее что они узнают, кто именно эти функции включает.

Я закатила глаза, но губы все равно дернулись. Проклятый человек умудрялся иногда быть смешным именно в те моменты, когда мне особенно хотелось разбить ему нос. Видимо, так и выглядит извращенная форма совместимости. Я вдохнула глубже, пытаясь вернуть мысли в порядок, и наконец спросила, что мы будем делать с Инессой. Теперь, когда часть нитей стала видна, сидеть сложа руки я не собиралась. Открытый скандал действительно был бы глупостью, но и изображать невинную скорбящую падчерицу, пока эта женщина, возможно, доедает последствия смерти моего отца серебряной вилкой, я тоже не намеревалась.

Демид развернул на столе схему контактов и коротко объяснил, что ближайшие дни мы продолжаем наблюдение. Инессу нельзя спугнуть, иначе она уйдет в глухую защиту или вообще попытается исчезнуть. Нам нужно понять, является ли она самостоятельным игроком или лишь посредником между кем-то из семьи и внешним контуром атаки. Я слушала, кивала и в какой-то момент поймала себя на том, что снова слишком внимательно смотрю на его руки. На длинные пальцы, на спокойные уверенные движения, на то, как легко он перекладывает папки и выделяет маркером нужные строки. Господи, мое тело выбрало худшее время для своих интересов. У меня мачеха, возможно, продает остатки семейной лояльности, холдинг трещит под давлением, а я, как последняя гормональная катастрофа, зависаю на мужских кистях. Великолепно.

Он заметил. Конечно. И, как любой уважающий себя мерзавец, не упустил шанса.

— Если ты и дальше будешь смотреть на меня так сосредоточенно, я начну думать не о расследовании, — произнес он, не поднимая головы от бумаг.

— Не обольщайся. Я просто проверяю, не прячешь ли ты в рукаве еще один сюрприз из категории «выйди замуж и будь благодарна».

— Сюрпризы закончились.

— Жаль. Я уже привыкла к высокому уровню сервисного насилия.

Демид тихо усмехнулся и наконец поднял на меня взгляд. От этой усмешки по спине снова скользнуло что-то очень неделовое. В последнее время так происходило слишком часто. Мы как будто разучились находиться в одной комнате без скрытого второго слоя под каждым словом. Он стоял у стола, я — у окна, между нами были бумаги, схема расследования и все еще живое воспоминание о поцелуе и объятии. Опасная комбинация.

Но именно в этот момент в кабинет вошла Кира Мельник с планшетом и выражением лица женщины, которая уже знает: сейчас всех ждет еще один неприятный раунд. Она сообщила, что в сеть ушел новый вброс — анонимные телеграм-каналы разгоняют версию о том, что мой брак с Демидом фиктивен и оформлен исключительно ради манипуляции рынком. Я сначала даже не удивилась. После всего, что уже произошло, эта грязь выглядела почти логичным шагом. Проблема была в том, что подобный слух, если его быстро не задавить, мог ударить не только по репутации, но и по юридической устойчивости защитной схемы. Кира сказала это прямо, а потом перевела выразительный взгляд с меня на Демида. Я слишком хорошо знала такой взгляд. У нее уже был готов план. И, судя по легкой издевке в уголках губ, план мне не понравится.

— Вам нужно дать публике картинку, — сказала она. — Настоящую. Убедительную. И желательно до того, как это сделают за вас.

Я медленно повернулась к Демиду. Он тоже посмотрел на меня. Долго. Спокойно. Почти лениво.

— Даже не думай, — предупредила я.

— Я еще ничего не сказал.

— Но уже подумал. И мне это заранее не нравится.

Кира кашлянула, скрывая усмешку, и сухо сообщила, что через два дня у нас юбилейный вечер фонда Воронецкого, где будут пресса, партнеры и половина деловой столицы. И если мы хотим закрыть вопрос фиктивности хотя бы внешне, нам придется сыграть более убедительно, чем на прошлом приеме. Я перевела взгляд на Демида и отчетливо поняла: игра только что стала куда опаснее. Потому что одно дело — танец и случайный поцелуй без свидетелей. Другое — сознательно выходить на сцену, зная, что между нами уже слишком много настоящего.