Проблема усугубилась позже, когда организаторы решили сделать совместную фотосессию для партнеров вечера. Нас поставили ближе к центру, как одну из самых обсуждаемых пар месяца, и Мирослава, конечно, моментально превратила формальность в издевательски красивое выступление. Она встала рядом, положила ладонь мне на грудь и подняла на меня лицо с такой безупречной полуулыбкой, что фотографы едва не захлебнулись от восторга.

Любой со стороны сказал бы, что мы идеально подходим друг другу: темный хищный муж, светлоглазая дерзкая жена, оба слишком красивые, слишком собранные и слишком опасные, чтобы быть случайной парой. Для публики это был почти подарок. Для меня — испытание на самоконтроль, потому что ладонь Мирославы на моей груди лежала слишком естественно, а ее взгляд снизу вверх был слишком хорошо сыгран, чтобы не начать выглядеть правдой. Я положил руку ей на талию, как и требовал кадр, но пальцы сомкнулись чуть крепче, чем следовало. Не для фотографов. Для себя. Мирослава это почувствовала мгновенно. Ее ресницы дрогнули, а потом она чуть заметно вскинула подбородок, будто молча бросала: «Ну давай, покажи, насколько ты у нас выдержанный». Провокаторша. Изощренная, ехидная, чертовски красивая провокаторша.

— Вы смотритесь потрясающе, — восторженно сказала фотограф, попросив нас стать еще ближе. — Чуть-чуть, буквально на полшага. Да, идеально.

— Она сейчас нарочно наслаждается, — тихо проговорила Мирослава, не двигая губами.

— Кто именно?

— Эта женщина. И половина зала. У них коллективный экстаз от нашей красивой катастрофы.

Я едва удержал улыбку. — Не только у них.

Она подняла на меня глаза, и в следующую секунду между нами проскользнуло то самое опасное молчание, которое в последнее время случалось все чаще. Без слов, без касаний сверх допустимого, но с таким плотным током, что казалось, воздух вокруг нас вот-вот задымится. Фотограф что-то еще командовала, щелкали камеры, кто-то смеялся в стороне, а я смотрел на Мирославу и понимал: еще немного — и игра на публику начнет отзываться слишком реальными последствиями. Отвести взгляд первым означало признать слабость. Оставаться так — проверять, у кого раньше сдаст тело. Судя по тому, как углубилось ее дыхание, не только у меня были проблемы с самоконтролем.

Когда фотосессия наконец закончилась, я почти насильно увел ее с центра зала к боковой галерее, где было тише и меньше лишних глаз. Формально — чтобы дать ей передохнуть от прессы. Фактически — чтобы самому перестать улыбаться как цивилизованный человек и вернуть голову на место. Галерея выходила высокими окнами на ночной город, в нишах горели бра, а музыка из основного зала доносилась приглушенно, будто из другой жизни. Мирослава остановилась у перил, повернулась ко мне и сложила руки на груди. В черном платье, со вспыхнувшими глазами и этой своей язвительной полуулыбкой она выглядела как роскошная неприятность, за которую мужчина с дурной головой готов драться, даже если она сама же эту драку и устроит.

— Что, Коршунов, не выдержал собственного образа идеального мужа? — спросила она.

— Не льсти себе, жена. Я всего лишь спасаю гостей от твоего разрушительного обаяния.

— Слишком поздно. Судя по тому, как ты скрипел зубами из-за Арденского, спасать уже надо не гостей.

Я подошел ближе. — Ты специально это делаешь?

— Что именно?

— Проверяешь, насколько меня можно дожать.

Она усмехнулась. — А ты специально делаешь вид, будто я одна играю в эту игру?

Честный удар. И именно в этом была ее опасность: Мирослава редко промахивалась, когда дело касалось моих слабых мест. Я остановился почти вплотную, оставляя ей последний шаг для отступления. Она не сделала его, конечно. Лишь чуть сильнее вцепилась пальцами в локти, будто держала не позу, а саму себя. Я видел, как в ее зрачках уже плавится вызов, как под тонкой кожей у шеи быстро бьется пульс, и понимал, что сам выгляжу не лучше. Страсть, злость и ирония — ужасное сочетание. Особенно когда рядом женщина, которая умеет превращать каждую колкость в прелюдию к срыву.

— Ты мне нравишься такой, — сказал я тише, чем собирался.

— Какой? Несносной?

— Опасной.

Она замерла ровно на долю секунды, но этого хватило. Потом вскинула брови и попыталась снова спрятаться за своей фирменной насмешкой. — Боже, Демид, да ты, оказывается, умеешь делать комплименты. Запишу дату.

— Не ерничай.

— А если мне нравится?

— Мне тоже много чего нравится.

Эти слова повисли между нами слишком откровенно, чтобы делать вид, будто мы оба не поняли их второго смысла. Мирослава прикусила внутреннюю сторону щеки — я заметил это слишком ясно — и отвела взгляд в сторону окна. Не капитуляция. Передышка. Я бы и сам с удовольствием сделал шаг назад, дал нам обоим воздух и вернул разговор в безопасные рамки. Но проблема в том, что безопасные рамки давно закончились. Мы слишком долго ходили вокруг, слишком часто оказывались на расстоянии вдоха и слишком настойчиво делали вид, что все это случайный побочный эффект стресса. Ложь начала раздражать меня почти так же сильно, как собственное желание.

Она повернулась обратно, и именно в этот момент из зала донеслась громкая музыкальная перебивка — начались танцы. Несколько пар уже двигались в центральной части, кто-то из организаторов смеялся, приглашая гостей присоединиться. Мирослава бросила короткий взгляд в сторону света и музыки, потом снова на меня. В серых глазах вспыхнуло нечто отчаянно веселое и очень плохое для моего самообладания.

— Только не говори, что сейчас пригласишь меня танцевать, — сказала она. — Я не переживу такой уровень лицемерия.

— Почему лицемерия? — спросил я.

— Потому что ты двигаешься, как человек, который рожден не для танцев, а для захвата территорий.

Я все-таки усмехнулся. — Удивишься, жена.

— Даже интересно, чем именно.

— Иди сюда.

— Это не приглашение.

— Это экономия времени.

Она закатила глаза так выразительно, что я едва не рассмеялся в голос, но все же протянула руку. Точнее, сделала вид, будто подает руку исключительно из желания доказать мне очередную мою неправоту. Я переплел наши пальцы и повел ее обратно в зал. Мирослава шла рядом с видом женщины, которая только что добровольно согласилась на крайне сомнительный эксперимент. И, честно говоря, так оно и было.

Музыка оказалась медленнее и интимнее, чем хотелось бы для моей душевной безопасности. Я положил ладонь ей на талию, притягивая ближе, чем это требовалось приличиями, а она устроила руку на моем плече, не отрывая от меня прищуренного внимательного взгляда. Первые несколько движений мы оба скорее проверяли друг друга, чем действительно танцевали. Потом тело само поймало ритм, и все стало еще хуже. Потому что Мирослава идеально вписывалась в меня. Не только по росту, не только по шагу — по какой-то совершенно неправильной внутренней логике. Ее близость перестала быть случайностью и превратилась в ощущение, что так опасно удобно, что хочется либо немедленно прекратить, либо никогда уже не отпускать. Судя по тому, как медленно она выдохнула и как пальцы на моем плече едва заметно сжались, эта мысль посетила не только меня.

— Ну надо же, — прошептала она. — Ты правда умеешь танцевать.

— Разочарована?

— Немного. Я надеялась увидеть у олигархического хищника хотя бы один недостаток.

— Их у меня много. Просто не все так быстро тебе показывают.

— Звучит как обещание.

— Смотря чего ты ждешь.

Она посмотрела на меня снизу вверх, и в глазах у нее было столько искрящейся дерзости, что я почти физически почувствовал, как трещит моя выдержка. На очередном повороте ее бедро скользнуло слишком близко, платье едва уловимо шуршало, дыхание касалось моей шеи. Все это было совершенно недопустимо для мужчины, который еще недавно убеждал себя, что сумеет держать дистанцию. Но сейчас дистанции не осталось вовсе. Только музыка, тело женщины в моих руках и понимание, что еще пара таких минут — и я начну забывать, почему вообще должен останавливаться.