«Надо будет попросить соответствующую книжку у Элиаса в следующий раз», — отметил я про себя. Учёный-еретик, собравший целую библиотеку, наверняка имел что-то о расах и их магических свойствах.

Тем временем, сделка была заключена. К нам подошёл тот же имперский чародей, чтои в прошлый раз: угрюмый и молчаливый, что переписывал печать на нашего фелида. Его глаза были по-прежнему пусты, он взглянул на меня, на ящеролюда в клетке, жестом велел мне протянуть руку. Холодное касание магии, знакомое ощущение тонкой, чуждой связи, установленной где-то в глубине восприятия.

Лизард не двинулся с места, пока чародей не провёл костяным резцом по воздуху между нами, вычерчивая невидимые руны. Ощущение было похоже на предыдущее: тонкая, холодная нить, протянувшаяся где-то за гранью обычного восприятия, связывающая его волю с моей. Но на этот раз в ней чувствовался лёгкий, постоянный холодок — отголосок той ледяной печати на его плече. Контракт был наложен быстро, без церемоний: акт административный, почти бюрократический.

После этого я, сжав зубы, отсчитал из своего кошелька семь золотых монет. Тяжёлые, уже потёртые временем кружки один за другим перешли в жилистую, покрытую мозолями ладонь работорговца. У меня осталась лишь горсть медяков в отдельном кармашке сумки: на случай перекусов и иных мелких расходов на дорогу. Жадность от надвигающегося безденежья сжало мне горло тугой петлёй, но выбора не было.

Надзиратель, тем временем, отпер массивный замок на клетке и отодвинул дверь. Работорговец щёлкнул бичом у него над головой, но тот проигнорировал звук. Он медленно, с непривычки к свободе движений, выпрямился во весь рост. Людоящер был действительно высок и массивен, выше Сергея почти на голову. Его длинный, мускулистый хвост распрямился и легонько пошевелился, сметая пыль с камней. Он не был особо приветливым, но это и понятно. Его зеленые, с вертикальными зрачками глаза смотрели на меня с плохо скрываемым, глухим отчуждением и оценкой, лишённой надежды. Но и агрессии в нём не было, только усталая покорность, закалённая, как сталь, и та же самая настороженность дикого зверя в клетке, даже когда дверь уже открыта.

— Иди, — коротко сказал я, кивнув в сторону нашей повозки.

Он молча последовал за мной, его шаги были тяжёлыми и медленными, но удивительно мягкими для такого крупного существа. Сергей шёл сбоку, постоянно держа нового раба в поле зрения, его собственная поза была расслабленной, но готовой к мгновенному броску.

Мы дошли до повозки. Буря, наша кобыла, насторожила уши и тихо зафыркала, учуяв новый, непривычный запах — смесь сухой чешуи, пыли. Ящеролюд остановился в двух шагах, изучая животное и повозку своим не моргающим взглядом.

— Садись в кузов, — указал я. — Там есть место.

Он молча взгромоздился внутрь. Его хвост занял немало места. Сергей сел рядом со мной на облучок, бросив последний оценивающий взгляд в кузов.

Мы тронулись, выезжая с грязного майдана на брусчатку главной улицы. Я обернулся к новому приобретению.

— Знаешь наш язык? Как тебя зовут? — спросил я.

Лизард медленно перевёл на меня свой взгляд. Его пасть, больше похожая на морду варана, приоткрылась, обнажив ряд острых, слегка желтоватых зубов. Голос, когда он заговорил, был низким, гортанным, и в нём присутствовал постоянный, лёгкий сипящий призвук, будто воздух выходил сквозь мелкие щели.

— Ггракх, — произнёс он. И действительно, звук «р» был раскатистым, а шипящие — «г» и «х» — он произнёс с долгим, шипящим выдохом. — Меня ззвали Ггракх.

Наш язык он знал примерно на уровне Сергея: базовый набор слов и простые конструкции. Но в отличие от зверочеловека, чья речь была рубленой, но чёткой, Гракх растягивал все шипящие и свистящие звуки: «ссс», «шшш», «щщщ» выходили у него долгими, с лёгким присвистом. Это была особенность его речевого аппарата, строения пасти и физического и этнического языка, а может, и всей его расы. Но это было не важно. Смысл был понятен.

— Я — Яр, — сказал я. — Это Сергей. Мы едем на хутор за город. Там будет работа. В кузне, с огнём. Жарко. Говорят, твоя раса к жару устойчива.

Гракх слушал, не моргая. Потом медленно кивнул.

— Огонь… не жжжжёт. Холод… плохо. — Он коснулся пальцами с короткими, толстыми когтями печати на своём плече. — Этто… держит холод далеко. Но онмне не ннравится.

— Понятно, — сказал я. — На хуторе будет ещё одна, девочка фелид — получеловек, полукошка. И моя… сестра, Аня. Никому не причиняй вреда. Работай и веди себя хорошо, тогда будешь есть, спать в тепле. Понял?

Ещё один медленный кивок.

— Понял. Ггракх… будет работать.

На этом знакомство, по сути, и закончилось. Он не был разговорчив, да и я не стремился к беседе: главное было установить базовые правила, остальное покажет время.

Что ж, теперь настала пора уже наконец-то доехать до Василия. Солнце-кристалл на вершине пирамиды начинало менять свой оттенок с ослепительно-белого на тёплый, золотистый, а по краям уже наливался первый румянец вечерней зари. В воздухе запахло жареными каштанами, дымом очагов и вечерней прохладой, спускавшейся с «неба». В окнах лавок начали зажигаться огни: масляные лампы, свечи, редкие магические светильники. Город готовился к ночи, и нам нужно было успеть до наступления темноты, когда ворота в наш пригородный район могли закрыться, а главные улицы патрулировала бы уже не дневная, а ночная стража, более подозрительная и строгая.

Я направил Бурю в сторону рынка у «Золотого Якоря», где работал Василий Фёдорович. Мы ехали теперь втроём: я, мой верный, молчаливый охранник-зверочеловек и новый, загадочный слуга-людоящер, чья чешуя отливала в сгущающихся сумерках тусклым малахитом.

Вечер. Комната была невелика, но каждый её предмет говорил о богатстве, вкусе и долгой семейной истории. Стены, обшитые тёмным дубом, поглощали свет и звук, создавая ощущение плотной, надёжной тишины. На одной из них висело старое, но отлично сохранившееся полотно — портрет сурового мужчины в доспехах, чей пронзительный взгляд, казалось, следил за всем происходящим. Напротив камина стояли высокие стеллажи: фамильная библиотека, аккуратная и упорядоченная, как и всё в жизни хозяина.

Камин по центру дальней стены был выложен из тёмно-серого мрамора, в котором «серебряные» прожилки отсвечивали в свете пламени. Дрова (не просто берёзовые поленья, а специально просушенная ароматная яблоня) потрескивали ровно и тепло, источая сладковатый дымок. Магические светильники из бежевого, почти медового кварца были встроены в стены в правильных точках: два по бокам от камина, два позади по бокам от двери, один отдельный над креслом для чтения, ещё по паре вдоль книжных полок и окон. Их свет был не просто мягким, а каким-то бархатистым, обволакивающим, не отбрасывающим резких теней. Он не боролся с тьмой, а мягко отодвигал её, оставляя в углах комнаты приятные, безопасные сумерки.

Мужчина сидел в своём кресле, сшитом из кожи тёмно-вишнёвого оттенка, и казался его неотъемлемой частью. Его осанка была безупречной даже в расслаблении: спина прямая, плечи расправлены, подбородок слегка приподнят. Камзол из тёмно-синего бархата, почти чернильного, был украшен не просто золотым шитьём, а сложным, едва различимым узором: стилизованными листьями папоротника. При движении руки края узора мерцали тусклым золотом. На его левой руке, лежавшей на подлокотнике, сверкало кольцо — широкий золотой обод с крупным чистым рубином огранки «кабошон». Камень был тёмным, как застывшая кровь, и лишь изредка, когда пламя в камине вздрагивало, в его глубине вспыхивала короткая алая искра. Судя по опыту, такое кольцо должно было точно стоить несколько золотых монет, а то с десяток и даже больше.

Лицо богача, освещённое снизу колеблющимся светом, казалось вырезанным из старой слоновой кости: высокие скулы, тонкий прямой нос с едва заметной горбинкой, узкие, плотно сжатые губы. Но главное — глаз: карие, казалось бы, тёплого оттенка, но лишённые всякого тепла. Они были холодными, оценивающими, как взгляд хищной птицы, высматривающей добычу с недосягаемой высоты. Сейчас эти глаза были полуприкрыты, разглядывая не пламя, а скорее узоры, которые оно рисовало на прогорающих поленьях. Движения его были почти ритуально медленными и точными: пальцы с идеально подстриженными ногтями извлекали из бронзовой шкатулки на круглом столике напротив сморщенную ягоду годжи (или что-то похожее), подносили ко рту, а затем следовал небольшой глоток белого вина из хрустального бокала на тонкой ножке. Вино было прохладным, с лёгкой кислинкой — полусухое, как и предпочитал вкушающий.