— Печать переписана, — монотонно произнёс колдун, опуская жезл. — Вы — новый владелец. Она не сможет причинить вам вреда, украсть ваше имущество или сбежать за пределы обозначенного расстояния. Попытка будет вызывать боль, пропорциональную нарушению. В случае неповиновения вы можете активировать печать принуждения, сосредоточив на ней волю. Инструкции — в документах.

Он бросил на меня пустой взгляд и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл, растворившись в толпе, у него еще полно работы на сегодня.

Торговец в это время подозвал огромного, грузного оркоида — другого своего раба (уже личного) с тупым лицом и могучей, как ствол дерева, шеей. Тот молча подошёл к клетке, взял её за верхние уголки и, не обращая внимания на слабое шипение и попытки девочки отползти, поднял, как чемодан. Она была лёгкой, почти невесомой в его руках. Оркоид понёс клетку к нашей повозке. Печать на его плече тоже имелась.

Торговец сунул мне в руки свёрнутый в трубку пергамент, запечатанный сургучной печатью с каким-то знаком.

— Документы. Там всё: откуда привезли, возраст, состояние печати, инструкции по уходу и управлению. Теперь это ваша головная боль, юный господин, удачи вам с ней.

На его лице мелькнула неискренняя, жирная улыбка. Он протянул руку.

Я молча отсчитал из кошелька сто серебряников — ровно один золотой. Монеты звякнули в его ладони. Он быстро пересчитал, кивнул, и улыбка стала ещё шире.

— Приятно иметь дело с понимающим клиентом. Забирайте.

Оркоид уже поставил клетку в кузов нашей повозки. Ржавые прутья глухо звякнули о дерево. Существо внутри зашевелилось, слабо, будто после удара. Оно снова свернулось в клубок, уткнувшись лицом в колени, хвост обвился вокруг тела. Более фелид не смотрел на нас.

Я вздохнул, почувствовав тяжесть в груди. Сергей стоял рядом, его взгляд был прикован к клетке: в его глазах читалась смесь сочувствия, настороженности и… понимания, он знал, что значит быть в клетке.

— Поехали, — тихо сказал я. — В трактир.

Мы сели на облучок. Сергей взял вожжи, щёлкнул языком, и лошадь тронулась, медленно разворачиваясь на грязной площади. Я обернулся, ещё раз взглянув на ржавую клетку в кузове. Грязный, замкнувшийся в себе комочек, дрожащий от каждого толчка повозки.

Головная боль — именно так. Я только что купил себе огромную, сложную, возможно, неразрешимую проблему. Десятилетняя девочка-фелид: дикая, агрессивная, травмированная до предела. Что я буду с ней делать? Как её содержать? Как заставить есть? Как… вообще с ней взаимодействовать?

Мы ехали обратно, к «Золотому Якорю», и я сидел, глядя на убегающие под колёсами камни мостовой, пытаясь придумать хоть какой-то план. А вокруг нас шумел город, жил своей жизнью, не обращая внимания на ещё одну сломанную судьбу, купленную и проданную за горсть монет.

Я купил по пути простенькое большое одеяло на рынке — грубое, но плотное, из неокрашенной овчины, ещё пахнущее дымом и травами, какими-то едва уловимыми ароматами степи. Размером оно было такое, что могло бы укрыть взрослого мужчину целиком. Я развернул его, осмотрел — никаких дыр, шерсть внутри, гладкая кожа снаружи, швы прошиты крепкой бечёвкой. Торговец, сухопарый старик с лицом, покрытым сетью морщин, что говорили о долгих переходах под небом разных осколков, кивнул мне одобрительно, взял один серебряник и пять медяков, пожелал доброй ночи. Цены в столице были высокими, но у меня не было времени, сил и настроения, чтобы торговаться и прицениваться, да и денег было предостаточно.

Вернувшись к повозке, где в клетке сидел наш новый товарищ, я не стал открывать дверцу: боялся, что резкое движение спровоцирует новую вспышку ярости или попытку побега и боль. Я аккуратно, без резких движений, свернул одеяло в тугой рулон, а затем кое-как просунул его между прутьями. Клетка была старой, ржавой, прутья местами погнуты, с отслоившейся краской, что обнажала рыжее железо. Затем я медленно, словно укладываю ребёнка, развернул одеяло внутри, расправил его по дну клетки, стараясь закрыть как можно больше холодного металла, досок и острых заусенцев. Девочка-кэтфолк следила за мной не глазами, а всем телом. Она не поворачивала головы, но я чувствовал, как каждый мой жест отзывается напряжением в её чёрной, взъерошенной шерсти. Фелид лежала, притворившись отрешённой от всего вокруг, в самом дальнем углу, прижавшись спиной к прутьям, обхватив колени передними лапами с тонкими, но острыми когтями. Её хвост был обёрнут вокруг ног, кончик подрагивал мелкой дрожью: не от страха, а от сдерживаемой, кипящей внутри энергии (хотя откуда бы ей быть?). Когда я закончил, она не двинулась, лишь уши с чёрными кисточками слегка повернулись в мою сторону, уловив шорох ткани.

Повозка тронулась, и мы поехали в «Золотой Якорь». Дорога заняла не более получаса, но каждый ухаб, каждый поворот отзывался глухим стуком колёс и лязгом клетки на деревянном кузове. Я сидел рядом с Сергеем, который молча правил лошадью, его янтарные глаза были прищурены, взгляд устремлён вперёд, но я знал: он слышит каждый шорох из клетки, каждый сдавленный вздох, каждый тихий звук, похожий на рычание, приглушённое где-то глубоко в горле. Его собственный мех на плечах и предплечьях временами вздыбливался, когда оттуда доносился особенно резкий звук. Он не оборачивался, не комментировал, но его молчаливая поддержка и понимание висели в воздухе плотнее вечернего тумана, что начал сползать с крыш Аргониса.

Когда мы подъехали к трактиру, двор «Золотого Якоря» был уже полон: несколько повозок, пара навьюченных мулов, двое слуг разгружали бочки с пивом, элем и вином. Фонари у ворот и над крыльцом отбрасывали жёлтые, прыгающие тени на вымощенный булыжником двор. Шум доносился изнутри: смех, звон кружек, обрывки разговоров, запах жареного мяса, лука и пива. Я остановил повозку в дальнем углу, под навесом, где тень была гуще, а свет фонарей почти не достигал. Здесь же стояли другие повозки, брошенные на ночь, и наша не должна была выделяться.

Я посмотрел на клетку. Одеяло лежало внутри, но девочка не сдвинулась с места. Она лежала в том же углу, но теперь её чёрная фигура, сливавшаяся с тенями, хотя и слегка выделялась на светло-серой овчине. Фелид свернулась ещё плотнее, превратившись в тёмный, колючий комок, из которого торчали только острые ушки. Оставлять её здесь, одну, в холодной клетке, посреди шумного двора, где мимо могли ходить люди, где могли лаять собаки, где ночью могло стать по-настоящему холодно… У меня сердце сжалось, но вариантов не было. Внести клетку в трактир? — Лучше не торогать. Выпустить её? — Безумие. Остаться с ней здесь, на улице? — Вариант. Аня ждала внутри, Василий, наверное, уже беспокоился, да и ночь обещала быть сырой и прохладной.

Я быстро спрыгнул с повозки, кивнул Сергею.

— Подожди здесь, — тихо сказал я. — Я быстро.

Он кивнул, его взгляд скользнул к клетке, потом ко мне. В его глазах мелькнуло что-то сложное: понимание, сочувствие, может, даже легкий упрёк. Он знал, что такое быть в клетке, знал лучше меня уж точно.

Я зашёл в трактир. Тёплый, густой воздух, напоённый запахами еды, табака и человеческих тел, ударил мне в лицо. Зал был полон: за столами сидели купцы, авантюристы, местные ремесленники, путешественники. В углу гремела нестройная песня. У стойки, заставленной бочонками и бутылями, стоял хозяин, широколицый мужчина с засученными рукавами, вытиравший кружки грубым полотенцем. Я прошёл сквозь шум, ища знакомые лица.

Аню я увидел почти сразу. Она сидела за одним из столов недалеко от камина, где поленья трещали, отбрасывая тёплый, оранжевый свет. Рядом с ней был Василий-купец. Они склонились над разложенными на столе свитками, Аня что-то показывала пальцем, её лицо было сосредоточенным, каштановые волосы, собранные в привычную косу, отливали медью в свете огня. Василий кивал, его умные цепкие глаза бегали по строчкам, борода с проседью колыхалась в такт его тихим вопросам. Они выглядели как деловой тандем: опытный купец и его юная, но расторопная помощница.