Я остановился в шаге от этого ящика с прутьями. Сначала я не подходил слишком близко: дал ей время увидеть меня, услышать мое дыхание, понять, что я здесь. Затем я сказал, голосом негромким, но четким, направленным именно внутрь клетки:

— Я сейчас отодвину ткань. Не бойся: я только хочу поговорить.

Мои слова были простыми, лишенными угрозы. Я не знал, понимала она человеческий язык полностью или только частично, но я надеялся, что интонация, само желание будет понятно. Я сделал еще шаг, медленно протянул руку к холсту, взялся за его край, и начал отодвигать его, не резко, а плавно, словно открывая штору на окне, чтобы впустить свет.

Ткань скользила по доскам, издавая мягкий шорох. Внутри клетки сначала ничего не было видно, лишь темнота, и потом, постепенно, начали появляться детали: сначала угол овчинного одеяла, затем кончик черного, пушистого хвоста, свернувшегося в кольцо, и, наконец, сама девочка.

Она была там, свернувшись на одеяле, в самом углу клетки. Черная шерсть (густая, но явно не в лучшем состоянии после продолжительного плохого питания и стресса) казалась немного тусклой, но она все же сохраняла свой глубокий, почти бархатный оттенок. Уши с черными кисточками были прижаты к голове, напряжены, но не полностью спрятаны. Хвост лежал вокруг нее, как защитное кольцо. Она не двигалась, лишь ее глаза (янтарно-желтые, с вертикальными, узкими зрачками) смотрели прямо на меня. В них не было уже той яростной агрессии первых дней, но все еще жила глубокая, животная осторожность, смесь страха и чего-то ещё.

Я оставил ткань отодвинутой достаточно, чтобы свет вечернего неба попадал внутрь, но не полностью, чтобы не обрушить на нее сразу всю открытость мира. Я стоял теперь прямо перед открытой частью клетки, но не касался ее, держа руки свободно.

— Мы теперь одна семья, — начал я, повторяя по сути то, что уже говорил раньше, но теперь медленно, с осмыслением каждого слова.

— Ты член нашей семьи, стаи, племени. Тебе здесь всегда рады. Мы не будем держать тебя в этой клетке. Она сейчас откроется, и ты сможешь уйти, когда захочешь. Но я прошу: не убегай от нас, останься с нами, хотя бы недалеко. Здесь есть место для тебя.

Я говорил не как хозяин рабу, а как один член группы к другому. Я использовал слово «стая» и «племя» потому, что для зверолюдов, для таких как Сергей и она, оно могло иметь больше смысла, чем «семья» или «товарищи». Стая — это группа, которая живет вместе, защищает друг друга, делит ресурсы. Стая имеет правила, но в ней есть и свобода. Хотя пантеры не были стайными, так что, я не был уверен, потому применил и другие синонимы того, что хотел донести.

— Рядом есть речка и прудик, — продолжал я, указывая рукой в сторону, где речка была ближе всего к нам.

— Вода там теплая сейчас, летом. Ты можешь там помыться, если хочешь. Рядом с домом, внутри забора — безопасно. Но лес — опасно. Далеко лучше не заходить, там есть гоблины, другие монстры. Они могут быть злыми, агрессивными и опасными.

Я не приукрашивал опасности. Лес действительно был полон угроз: не только полон гоблинов, но и волков, вепрей, возможно, других тварей, которые могли увидеть маленькую, слабую фелидшу как легкую цель.

— Каждый день мы будем оставлять тебе еды у дома. Миски будут стоять здесь, у крыльца на пеньке. Но мы будем рады, если ты будет жить с нами. В доме есть место для тебя. Ты можешь быть с нами, можешь быть отдельно: как хочешь.

Я закончил свою речь: не требовал немедленного ответа, не ожидал, что она сразу прыгнет и заговорит. Я просто дал информацию, предложил варианты, показал, что выбор за ней.

Аня, стоявшая рядом, теперь приблизилась чуть ближе, но тоже осталась на расстоянии. Её голос был мягким, теплым, но тоже четким:

— Я тоже прошу: не уходи. Мы хотим, чтобы ты была с нами. Мы не будем тебя держать как зверя или игрушку. Ты можешь быть свободной здесь, с нами.

Аня говорила это с той уверенностью, которая у нее появилась после всех испытаний, через которые она прошла. Сестра понимала цену свободы и цену принуждения. Пускай она и не была рабом, но она видела, как тяжело было её отцу под гнетом нечестного дворянина и то, к чему всё в конце привело. Чем денежная кабала вообще отличается от рабства? Если порассуждать, то по сути, ты тот же раб, только живущий в самообмане о свободе и выборе, а она заключается лишь в том, что теперь ты сам за себя несешь ответственность: за кров, за еду, питье, гигиену, свое здоровье, за своих близких и любимых, даже за место на кладбище. Работорговец, простите собственник/феодал/владелец теперь не вынужден всем этим тебя обеспечивать и лишь взымает с тебя ренту за твое существование и жизнь твоих родственников. Очень выгодно для тех, кто сверху. Человек в долгах, арендующий что-то или нанятый рабочий, гораздо выгоднее и эффективнее обычного раба…

Сергей, который все время стоял молча, теперь тоже медленно подошел, но остановился чуть дальше от меня и Ани. Его серый мех был гладким под вечерним светом, его медные глаза смотрели не на меня, а прямо на девочку в клетке с тем пониманием, которое только зверолюд/раб мог иметь для другого зверолюда/раба. Он сказал коротко, его голос был низким, но без угрозы:

— Они хорошие хозяева. Этих людей не стоит нас бояться.

Сергей не добавил больше ничего. Его слова были простыми, но в них была вся суть его собственного опыта: он сам был рабом, он знал, что значит быть купленным, иметь печать верности на плече, груди или поводка на шее. Он знал разницу, видел в нас тех, кто дал ему новое имя, дал работу, дал место в стае, пускай мы и не сняли печати, однако Серый Коготь также знал причину.

Девочка в клетке все это время не двигалась, она слушала. Янтарные глаза не отрывались от меня, затем от Ани, после от Сергея. Она не шипела, не рычала, не пыталась спрятаться за одеялом или своим хвостом. Кэтфолк просто наблюдала, и в ее взгляде было не просто животный страх, но и что-то более сложное: оценка, размышление, возможно, даже понимание? Она была слишком молода, чтобы иметь большой жизненный опыт, но инстинкты и, возможно, острый кошачий ум давали ей кое-какую возможность анализировать ситуацию, оценивать риски и возможности.

После того, как мы все закончили говорить, я дал еще пару секунд паузы, чтобы она могла переварить наши слова. Затем я достал невзрачный ключик, медленно, очень медленно, протянул руку к железной дверце клетки. Пару мгновений и дверца теперь была свободна.

Я не открыл ее сразу. Я отступил на шаг назад, оставив дверцу прекрытой.

— Она открыта, -сказал я. — Ты можешь выйти сейчас, можешь позже. Она не будет закрываться. Если ты хочешь уйти — ты можешь уйти. Если хочешь остаться — останься.

Я сделал последний шаг назад, отходя от клетки полностью, давая девочке полную свободу пространства. Я повернулся и медленно пошел к Ане с Сергеем. Моя сестра и людоволк тоже отступили, давая ей видеть, что мы не будем стоять слишком близко и контролировать её действия.

Мы стояли теперь у крыльца дома, в нескольких шагах от клетки, в полной вечерней тишине. Наши фигуры были неподвижными, но готовыми к любому выбору, который она сделает.

Клетка стояла открытой. Внутри, на одеяле, черный комочек оставался неподвижным. Сначала ничего не произошло. Затем (очень медленно, почти незаметно) хвост вокруг нее развернулся, ослабил свое кольцо. Уши, прижатые, теперь немного поднялись, стали более вертикальными. Глаза смотрели не на нас, а на приоткрытую дверцу, на пространство вне клетки.

Мир замер. Тишина была настолько плотной, что я слышал собственное сердцебиение. Даже стрекот вечерних цикад у пруда казался бесконечно далёким. Аня тихонько взяла меня за рукав.

Тёмный комок шерсти в клетке сначала не шелохнулся. Только чёрный кончик хвоста, как метроном, покачивался из стороны в сторону, бил по деревянному полу. Затем в недрах клетки вспыхнули два золотых уголька.