Вчитываясь я давно понял, что Элиас любил пространные рассуждения, красивые метафоры и отсылки к древним мудрецам. Мне же нужно было чётко и ясно изложить суть, чтобы её понял не только магистр, зарывшийся в свитки, но и заурядный практик: кузнец, алхимик, солдат, пытающийся разжечь костёр в шторм.

Я остановился, перечитал, что написал: звучало сухо, как учебник. Но это была основа, далее нужно было объяснить, почему традиционная магия огня, пытающаяся создать пламя «из ничего» благодаря лишь молитвам, столь неэффективна и опасна.

Здесь я добавил пример из собственного опыта — первую неудачную попытку зажечь опилки одним словом «Вспыхни!» и другие, а также удачные и разницу с теми, когда воспринимал огонь, как комбинацию двух. Также я ввел понятие маны — более точный синоним духа.

Я вспомнил свои тренировки у ручья в Зорени, когда пытался понять, как работает моё «чувство» духа. Это было похоже на попытку напрячь несуществующую мышцу. Но постепенно появлялось понимание. Дух (мана) — это не вода, которую можно перелить из одного сосуда в другой. Это скорее… напряжение, потенциал. Возможность изменить реальность в небольшой точке. И чем точнее ты понимаешь, что именно хочешь изменить, тем меньше энергии требуется.

Элиас в своём черновике много говорил о «Заповедях Агн’Бъйора» из той огромной книги. О равновесии, сохранении энергии, возрастании хаоса. Магия, по его — и теперь отчасти моему — мнению, была именно тем инструментом, который позволял на время и в ограниченном объёме обойти эти заповеди. Не отменить их, а создать локальную аномалию. Как пузырёк воздуха под водой.

Мои метки были таким же пузырьком, но в области свойств материи. Дерево, которое должно гнить и быть мягким, становилось твёрдым и острым. Бронза, которая лишь проводит ману, начинала её накапливать и отдавать. Это было нарушением «естественного порядка» вещей, но нарушением контролируемым, вложенным в форму слова, в рисунок, в намерение. Разумеется, о своем даре я не писал, это были чисто мои рассуждения.

Я углубился в работу, забыв о времени. Перо скрипело по пергаменту, чернила заканчивались, и я подливал их из небольшого пузырька. Я делал пометки на полях черновика Элиаса, предлагая сократить целые абзацы философских размышлений о «божественной искре» и «первородном огне» в пользу более приземлённых аналогий.

Мой собственный трактат, если это можно было так назвать, постепенно обрастал структурой: введение с тезисом, теоретическая часть с объяснением роли воздуха и жара (энергии тепла). Практическая с упражнениями и примерами из «кузнечного» и «походного» опыта. Заключение, где я осторожно намекал на связь этой теории и с другими стихиями. Если огонь — это воздух плюс тепло, то лёд — вода плюс холод? Элиас, конечно, рвал бы на себе волосы от такой упрощённой схемы, но для первого шага, для трактата, который должен был попасть в руки практиков и обширных масс, а не академиков, это могло сработать.

Через несколько часов работы я отложил перо, размял затекшую шею и встал. Мысли гудели, как улей: нужно было отвлечься. Неожиданно для себя я подошёл к дому, к тому месту, где стояла клетка, всё ещё укрытая плотной тканью. Миска из-под каши была пуста: вылизана до блеска. Кружка с молоком — тоже. Я аккуратно взял пустую деревянную миску с кружкой, стараясь не делать резких движений.

— Видишь? — сказал я тихо, не глядя прямо на скомканный комок тёмного меха в глубине клетки. — Мы не хотим тебе зла: еда есть, тепло есть. Ты теперь часть… нашей стаи: так, наверное, будет правильнее сказать.

Из-под навеса не последовало ни звука, но, кажется, я уловил боковым зрением, как в щели между тканью и прутьями мелькнул золотистый зрачок, пристально следящий за моими движениями. Я отошел к речке, вымыл миску, сполоснул её чистой водой и поставил на пенек рядом с домом: сушиться на «солнце». Потом вернулся к своим записям.

Вечерело. Сергей с Аней наконец-то вернулись. Повозка стояла у входа в жилой дом, опустив оглобли. Из нее мы вывалили, словно разгребая завал после бури, все приобретенное: кухонный стол — широкий, дубовый, уже лакированный, чуть скрипучий от новизны; шесть стульев с прямыми ножками и твердыми сиденьями; четыре кровати, каждую с массивным каркасом из темного дерева, толстым крестьянским матрасом из сена и шерсти, двумя подушками, набитыми льняным паклей, и двумя тяжелыми, шерстяными, темно-серыми одеялами. Все это было не богато, но добротно и крепко, без лишних украшений: как и надо для жизни на краю леса.

Прохор с ребятами (Григорий, Андрей, Савелий и Петька) получив от меня серебряник, работали быстро и без лишних слов. Тащили стол в общую комнату на первом этаже: то пространство, которое мы уже называли кухней и гостиной. Стулья аккуратно расставили вокруг. Кровати, матрасы, одеяла и подушки: все это понесли наверх, в четыре отдельные комнаты второго этажа: две для нас с Аней, две для Сергея и, возможно, нового члена семьи. Ребята шли по твердым дубовым ступеням, их тяжелые шаги гулко отдавались в пустом доме, как первые звуки в новой музыкальной инструментной коробке. Они не спрашивали, кому какие кровати, просто заносили и укладывали, ровно, по углам, все равно они были одинаковыми. Их руки, мозолистые и сильные от постоянной работы с камнем, глиной и деревом, легко поднимали даже самые тяжелые предметы, будто те были невесомыми.

Через полчаса все было расставлено. Прохор подошел, снял с головы свою грубую шапку из потной кожи, протирая лицо ладонью.

— Все, хозяин. Крыша над головой у вас теперь есть, и спать можно. На следующей неделе закончим мастерскую.

Григорий и Андрей, стояли рядом, молчали, но их глаза (усталые, но ясные) говорили: работа сделана, дом готов. Петька, самый молодой, уже прыгнул на повозку бригады, готовясь к отъезду.

Мы попрощались коротко. Я протянул Прохору еще несколько монет в виде больших серебряников (часть оплаты). Он взял их без слов, только кивнул, и его бригада уехала: телега, скрипя колесами по еще не утрамбованной дороге, направляясь к темнеющим вдали стенам Аргониса. Их фигуры растворились в сумеречной дымке, и звук колес затих, сменившись полной и глубокой тишиной.

День близился к концу. На бывшем хуторе Ерёмы остался только запах свежей древесины, нагретой «солнцем» саманной глины и, совсем свежий ветерок, объятый плотной прохладной вечерней зеленью, подступающей от леса. Стройка на сегодня была завершена, бригада уехала, и теперь здесь осталось лишь четверо: я, Аня, Сергей и тот черный безмолвный комочек в клетке под навесом у нашего нового дома.

Небо еще было окрашено в красивые оттенки: от оранжево-красного на западе до глубокого бархатно-синего на востоке. Центральный кристалл над городом уже начал тускнеть. Звезды, тысячи голубых точек разного размера и яркости еще не вспыхнули полностью, но самые яркие уже слегка мерцали, готовясь к своему медленному, вечному движению по небесной тверди. На хуторе царила тишина, лишь нарушаемая мягким шелестом листьев от ближайших деревьев и далекими криками ночных птиц в лесу. Воздух был теплым, но уже с заметной вечерней свежестью и того особенного, чистого запаха нового дома: смесью дерева, глины, камня, смеси соломы с мхом да камышом и печного дыма.

Клетка стояла там же, где мы поместили ее: под навесом рядом с домом, чтобы защитить от возможного дождя и прямых дневных лучей.

Я подошел к клетке медленно, но делая каждый шаг отчетливым, чтобы она могла понимать, что я приближаюсь без угрозы. Сергей стоял немного дальше, у входа в дом, его янтарно-медные глаза были непроницаемыми, но внимательными. Аня была рядом с ним, ее лицо (обычно сосредоточенное и деятельное) сейчас было мягким и полным тихого ожидания и надежды.

Клетка была закрыта плотной, темной ткань: мы накрыли ее, чтобы дать девочке хотя бы визуальную защиту от мира и от чужих глаз. Она создавал внутри маленькое, темное пространство, где фелид могла прятаться.