Резкий, громкий звук разорвал сон, как коготь гнилую ткань. СКР-РИ-ИП! Громкий, протяжный скрип, будто огромная дверь или ворота. Я взвилась с одеяла, сердце заколотилось где-то в горле, шерсть и волосы встала дыбом по всему телу. Глаза, мгновенно привыкшие к полумраку, метнулись по комнате.

Он ещё спал, но его дыхание изменилось: стало прерывистым, он повернулся на другой бок, что-то пробормотал сквозь сон. Снизу, из глубины дома, послышались другие звуки: шаги (тяжёлые, это волчий), голос самки (сдержанный, сонный), звон посуды.

Рассвет. Они уже проснулись! Как я не услышала?

Мысль ударила, ясная и холодная, как утренний воздух. Сейчас, возможно, сюда зайдут и увидят. Или хозяин проснется. Что они сделают? Выгонят? Накажут печатью? Возьмут за волосы и вышвырнут обратно? Мысли путались…

Не дожидаясь, не раздумывая, я сорвалась с места. Одеяло сбилось подо мной. Одним гибким прыжком к двери. Пригнувшись, проскочила в коридор. Внизу уже горел свет, слышались голоса. Лестница — скрипучая ступенька! Но я уже не таилась, я бежала, скользя по ступеням, ловко минуя скрипучую, прижимаясь к стене. Первый этаж промелькнул, как в тумане: самка у печи что-то помешивала в котле, волчий человек стоял спиной, расправляя плечи. Я проскочила за его спиной, в самый дальний угол, к открытой двери. Как он меня вообще не заметил? Удача?

Ранее утро снаружи было серым, влажным, трава блестела росой. Холодный воздух обдал лёгкие и тело после уютного тепла дома. Я рванула вперёд, не оглядываясь, по мокрой от росы траве, к темноте кустов у самого края пруда. Ветви, покрытые колючими листьями и паутиной, сомкнулись за мной. Я зарылась в самую гущу, туда, где земля была холодной и влажной, свернулась, стараясь сделать себя как можно меньше, и затаила дыхание.

Однако уже не было так холодно и летнее тепло быстро брало вверх над ночным зверем хлада. Только теперь, в укрытии, я почувствовала, как дрожит всё тело: не от холода, а от страха. Запах дома ещё был на шерсти: запах тепла, овчины и его сна. Я прижалась мордой к лапам, слушая, как из дома доносятся голоса. Они не кричали, не звали, никто не вышел искать. Все обошлось.

Я проснулся рано утром в новой постели. Сон был глухой, глубокий, как будто после долгой дороги, но не потому, что тело отяжелело от пути, а потому, что вокруг наконец-таки стояла не та тревожная тишина трактирных коридоров, а полная, густая тишина собственного дома. Она была другой: не отсутствием звуков, а их правильным, уместным порядком. Сначала я этого не заметил, осознание пришло чуть позже, а пока я просто открыл глаза и увидел потолок: свежие доски, с мягкими желтовато-розовыми прожилками древесины, запахом сосны, сена и смолы. От них в разные стороны расходились балки и подпорки, тоже новые, чуть темнее и прочнее (видимо, другой вид древесины). В окне, где был виден пруд и край леса, уже плыло молочное, размытое предрассветное сияние — тот особый свет, который бывает только в первые минуты после пробуждения мира, когда кристалл ещё не раскрыл свою полную силу, а заря уже разлилась по небосклону.

Я повернулся на бок, подушка под головой была мягкой, набитой свежей гречневой шелухой и ароматными травами (Аня добавила что-то по рецепту знахарки Марфы из Зорени, наверное, чабрец и/или мяту, хмель?), матрас твёрдый, но не жесткий, сложенный из нескольких слоёв соломы, камыша и мха (как налажу производство и сбыт своих временных артефактов, можно будет купить подушки и с более дорогой набивкой). Все это я чувствовал не как отдельные детали, а как единое целое: новая постель, новый дом, новый этап жизни.

Дверь комнаты была слегка приоткрыта. Я не закрывал её намеренно, хотел, чтобы воздух циркулировал между этажами. Я подумал о том, как лучше сделать замок или хотя бы простую деревяшку-защёлку на будущее, чтобы никто случайно не входил и дверь сама не раскрывалась. Но сейчас она стояла не просто открытой, а именно приоткрытой так, что между ней и стеной оставался узкий промежуток, в который могла пролезть некрупный подросток или, скажем, большая кошка. Я также не сразу обратил на это внимание, но потом подметил.

Серое одеяло из овчины сейчас валялось на полу, и оно лежало как-то по-другому: не просто брошенным, а словно примятым. Это одеяло было в целом нормальным, но на нем явно был след: легкое углубление, неглубокое, но заметное, а рядом края были чуть завернуты внутрь, точно кто-то подтянул их к себе.

Я несколько секунд просто рассматривал этот след, стараясь понять: мне показалось или это действительно имело место быть? Может кто-то был здесь ночью, лежал или сидел на этом одеяле?

Зайти в комнату и остаться рядом — это был уже серьезный шаг. Я не знал, что чувствовал: легкое напряжение, опасение? Нет, скорее странное, почти щемящее удивление. Она не трогала меня, не пыталась что-то взять, даже, наверняка, не подходила близко, просто сидела или лежала рядом на овчине в тёмной комнате. Это было не агрессией, не попыткой нападения, а чем-то совершенно иным. Ну, на улице ночью действительно бывает прохладно, даже посреди лета, даже для зверочеловека.

Я одел простую холщовую рубаху, которую мама дала мне перед отъездом, штаны из грубого сукна и мягкие, уже поношенные сапоги от сапожника Игната. Я спустился вниз, где званая сестра уже готовила наш первый завтрак в этом доме.

Первый завтрак в новом доме — это всегда особый момент, даже если его готовят не с парадными блюдами, а с простыми продуктами. Пятнадцатилетняя девушка стояла у печи, в большой комнате уже было тепло. Она двигалась уверенно, без той нервной быстроты, которая бывала у нее после пожара кузни или во время первых дней в трактире: теперь это были плавные, хозяйственные движения: поставила чугунок на плиту, бросила в него кусочки солонины, которые мы взяли из «Золотого Якоря», добавила картофель (нарезанный крупными ломтями), ложку масла, щепотку соли и тех специй, что Василий дал нам как презент на новоселье (смесь сушёного укропа, петрушки и какой-то горьковатой травы, похожей на тмин). Потом моя званая сестра взяла большой глиняный кувшин с водой из речушки (вода была холодной, чуть-чуть мутноватой от взвеси, видимо, она зачерпнула лишнего ведром, однако вода все равно была чистой на вкус), аккуратно пропустила ее через ткань и залила всё это в чугунок. Пар сразу поднялся густой белой колонной, заполнив воздух запахом мяса, овощей и дымной печи.

Когда я спустился, Аня повернулась, увидела меня и просто кивнула этим кивком, который означал: «я занята, но ты можешь подойти». Я подошёл и просто стоял рядом, наблюдая, как она перемешивает содержимое чугунка длинной деревянной ложкой, потом добавляет туда разрезанную пополам луковицу, затем ещё щепотку какой-то крупы: возможно, ячменя, который тоже был в наших запасах. Это было не кулинарное искусство, а просто практическая готовка: быстро, без изысков, но с пониманием того, что нужно для сытного начала дня. Я видел её лицо: чуть сосредоточенное, но без той напряженности, которая была в первые дни после возвращения из Аргониса. Здесь она была на своём месте: не помощницей купца, не сиротой в чужих стенах, а хозяйкой в собственном доме, который мы строили вместе. Хотя ладно, по большей части мы лишь заплатили и помогли расчистить участок.

— Травяной чай будет через десять минут, — сказала она, не отрывая глаза от чугунка. — Сергей уже принес хворост для растопки во дворе. И сказал, что кошкодевочка где-то в камышах у пруда: все также наблюдает.

Я пошел умыться. Вода в пруду была теплой, не то что в речке, даже в это время года: пруд питался не из теплых источников, а из маленькой речки, которая стекала из леса, потом текла между ним и полем, была всегда прохладной и свежей, наверное, где-то в лесу чуть выше была крыница (ключ/источник). Я зачерпнул воду из притока и поднес к лицу. Холод ударил по коже, но потом стало легко и свежо: как будто это было не просто очищение, а небольшое испытание, которое тело принимало с готовностью. Я тут же взбодрился, вытер лицо краем рубахи, потом посмотрел на пруд: он был небольшой, округлый, с камышами по краям. Эти камыши были высокие, уже подсохшие после весеннего роста, и теперь стояли как частокол из тонких, желтоватых стеблей с коричневыми верхушками. После них на берегу росли густые кустарники. Между ними действительно можно было скрыться и увидеть оттуда весь двор, дом, даже мастерскую на другом конце участка. Идеальное место для наблюдения.