Я подошёл к Прохору и сказал:

— Прохор, работайте на второй печи сегодня, завершайте её полностью. Но горн, пожалуйста, оставьте для завершения завтра с утра.

Прохор кивнул, не видя в этом ничего слишком странного.

— Понял. Горн завтра доделаем.

Таким образом, у меня оставалось время: сегодня вечером, когда рабочие закончат вторую печь и уйдут на ночь, я смогу зачаровать её, используя ману, которая медленно восстановится в моей «кольчуге» и «пирамидке» за пол дня.

Сам же я, после завершения первой печи и передачи указаний, отправился дальше отдыхать. Сергей принес мне воды и немного простой пищи. Я лежал, стараясь расслабиться и восстановить силы. Вечером мне предстояло сделать то же самое зачарование, но теперь на второй печи, и надеяться, что мои ресурсы позволят это сделать без полного истощения, которое могло затянуть восстановление на несколько дней. Успех сегодняшнего дня был первым большим шагом к созданию полноценной магически усиленной кузни.

Пока печь медленно обжигалась, я сосредоточился на восстановлении. Я сидел на опрокинутом деревянном ящике, поставленном у колеса нашей повозки. Моя «кольчуга», сотканная из сотен бронзовых звеньев с мановыми и регенерационными метками, медленно, но верно наполнялась. Я чувствовал это как тепло, сначала едва заметное, затем становящееся ровной, успокаивающей волной, растекающейся по груди и спине. Это были не просто цифры, после первой, тяжкой работы я ощущал этот процесс физически: усталость отступала, головная боль становилась терпимой, а в глазах пропадала та мутная пелена, которая появляется после серьёзного магического истощения. Одновременно, в углу повозки, завернутая в плащ, моя «пирамидка» (стопка бронзовых дисков-аккумуляторов) тоже копила силу. Лёгкое, почти неосязаемое жужжание идущее от неё говорило о том, что мановые генераторы на крыше повозки исправно трудились, перекачивая рассеянную в окружающей среде ману в её ёмкое нутро.

За 4 часа «кольчуга» с «пирамидкой» зарядились где-то на 50%, судя по ощущениям и исходя из моих же меток. Рабочие закончили работу и уехали в город до завтра, а мне с Сергеем пришлось задержаться, чтобы еще немного отдохнуть и зарядить свои аккумуляторы, пока вторая доменная печь медленно обжигалась. На всякий случай я надел на себя бронзовый перстень «на выносливость+3» и такой же перстень «на интеллект+1».

Пролетели три часа ожидания после отъезда бригады. Я остался один на пустом, неосвоенном ещё участке. Сергей, оценив обстановку и видя моё намерение задержаться, занял пост на небольшом пригорке у дороги, откуда ему было видно и подходы к участку, и мою фигуру у мастерской. Он сидел неподвижно, сливаясь с сумеречными тенями, только изредка его уши поворачивались, улавливая ночные звуки: стрекотание насекомых, далёкие крики ночных птиц, шорохи в высокой траве у леса.

Когда я почувствовал, что и «кольчуга», и «пирамидка» почти полны (восстановление замедлилось, но уровень был близок к ~85–90% от максимума), а мелкое пламя в печи догорело до углей, испуская лишь слабое багровое сияние, я решил, что пора.

Вторая доменная печь была похожа на сестру первой: такая же массивная, темно-коричневая от обжига, с блестящим бронзовым обручем, стягивающим её тело. Она стояла рядом с первой, чуть дальше от центра, но симметрично, как два могучих стража будущей кузни. Три камня яшмы (на этот раз два с жёлто-оранжевыми прожилками и один тёмно-красный) были уже вмурованы в её стены на тех же высотах. Сама печь, как и первая, только что прошла первоначальный обжиг.

Перед тем как приступить, я провёл небольшую дополнительную подготовку. Из своей походной сумки я достал два массивных бронзовых перстня-печатки. Первый был простым, но мощным: я пометил его давно, ещё в Зорени, меткой «Выносливость +3». Он был тяжёлым, с толстым ободом и гладким, полированным полем. Я нацепил его на указательный палец правой руки, привычным движением. Мгновенно я почувствовал, как по телу разливается волна лёгкости, будто с плеч сняли мешок с песком. Мышцы расслабились, дыхание стало глубже и ровнее. Это была не физическая сила, а способность терпеть, выдерживать нагрузку, не ломаться под её давлением.

Второй перстень был тоньше, изящнее, с маленькой, гладкой вставкой. Его метка гласила «Интеллект +1». Я надел его на средний палец той же руки. Эффект был более тонким, но не менее важным. Мысли, до этого немного клубящиеся и вязкие от усталости, внезапно прояснились. Я смог чётче удерживать в голове детали сложного зачарования, представлять трёхмерную структуру метки, её связь с яшмами и обручами. Это был интеллектуальный «фокус», увеличение ясности ума, что было критически важно для работы с такой сложной и абстрактной меткой.

Ночь уже полностью вступила в свои права. На небе Аргониса зажглись те самые тысячи мерцающих, медленно движущихся голубых звезд. Их холодный, далёкий свет слабо освещал участок, отбрасывая причудливые легкие тени от ещё не достроенных конструкций. В мастерской царила почти полная темнота, нарушаемая лишь слабым отсветом от угасающих углей в печи. Это была почти идеальная обстановка — тихая, уединённая, без отвлекающих факторов.

Я подошёл ко второй печи. Она была тёплой на ощупь, отдавая в ладонь накопленное за день и вечер тепло. Я положил руку на её стену, там, где находились яшмы. Я закрыл глаза, отогнав последние остатки усталости. Перстень на выносливость помогал держать тело в устойчивом положении, перстень на интеллект — удерживать сложный мысленный образ.

Я начал не с выкачивания маны, а с подготовки. Я мысленно «обошёл» печь, представив её не как груду глины и камня, а как единый, сложный организм. Три яшмы — нервные узлы, центры управления. Бронзовые обручи — система кровообращения, каналы, по которым будет течь эффект. Внутренний объём печи — место преобразования, где руда, уголь и жар должны рождать материал высшего качества.

Затем я подключился к источникам. Сначала — к своей «кольчуге». На этот раз процесс был более плавным, более контролируемым. Мана потекла не бурным, сметающим всё на своём пути потоком, а все почти такой же мощной, но более управляемой рекой. Я направлял её не прямо в стену, а сначала к яшмам под моими ладонями. Камни, почувствовав приток энергии и казалось отозвались. Жёлтая яшма засветилась мягким, медовым светом, тёмно-красная — глубоким, рубиновым свечением, словно в её глубине тлел уголёк. Они стали проводниками, фокусирующими линзами.

Потом я подключил «пирамидку». Стопка дисков, связанная со мной невидимой духовной нитью, отдала свой заряд. Эта мана была более «сырой», менее структурированной, чем моя собственная и та что таилась в кольчуге, но её объём был больше. Она влилась в общий поток, и я почувствовал, как нагрузка на меня (и физическая, и ментальная) возросла в разы. Перстень на выносливость горел на пальце, будто пытаясь компенсировать это давление, но его эффекта было недостаточно. Пот катился по вискам, дыхание стало прерывистым, однако я держался.

Теперь настало самое сложное: вплетение метки в саму структуру. Я зашел немного с другого боку, мысленно произносил не слова, а суть: «Качество материала, улучшение, на две единицы, два шага. Постоянство. Связь с формой. Интеграция в устройство». Это была не команда, а убеждение, вбивание идеи в саму реальность объекта. Я представлял, как энергия растекается от яшм по бронзовым обручам, образуя сеть. Как она проникает внутрь глины, спекаясь с ней на магическом уровне, меняя её самые глубокие свойства не в плане прочности, а в плане «функции». Печь должна была не просто греть: она должна была очищать, упорядочивать, совершенствовать.

Яшмы светились ярче. Их свет был теперь не просто внутренним свечением: от них по стенам печи побежали тонкие, едва видимые в темноте линии, похожие на трещинки, заполненные светом. Они повторяли рисунок бронзовых обручей, создавая сложную светящуюся паутину, которая на мгновение озарила всю внутренность мастерской призрачным, мерцающим светом. Воздух вокруг печи стал плотнее, тяжелее, словно насыщенным невидимой пылью потенциала.