Я взглянул на Сергея. Он слегка принюхался к дыму, и его мех на загривке стал дыбом.

— Неприятный запах, — тихо сказал он. — Как тлеющая кость и сера.

Я повернулся к двери, к той металлической пластинке с прорезью. Она была на уровне моего пояса. Я взял обсидиановый камень, посмотрел на него: три круга в квадрате. Затем осторожно опустил его в узкую прорезь. Камень прошёл в неё легко, словно прорезь была идеально под него подогнана. Раздался тихий щелчок, затем лязг нескольких механизмов внутри стены. Дымовая фигура у двери медленно рассеялась, растворившись в воздухе.

И дверь беззвучно отворилась внутрь, открывая тёмный проход.

Дверь, распахнувшаяся внутрь, открыла передо мной не коридор, а полный мрак. Серый дым рассеялся, растворился в воздухе, но за порогом лежала густая, почти осязаемая темнота. Не та темнота, что от недостатка света, а та, что казалась материальной, плотной, словно завеса из чёрного бархата.

Я замер на пороге, за спиной чувствуя лёгкое напряжение Сергея. Его мех снова слегка вздыбился, а низкое, почти неслышное рычание замерло где-то в глубине его горла.

— Запах… старый, — прошептал он. — Пыль, чернила, металл… и что-то ещё. Что-то горькое, как перегоревшие травы.

Я сделал шаг вперёд. Темнота не расступилась, но как только моя нога коснулась пола внутри, по стенам загорелись тусклые огоньки. Не факелы и не свечи, а маленькие шарики холодного голубоватого света, вдавленные в каменную кладку на уровне головы. Они освещали узкий, низкий коридор, ведущий куда-то вглубь дома. Стены здесь были не из тёсаного камня, а из грубых, неровных блоков той же тёмно-серой породы, что и снаружи, но без мха. Воздух казался неподвижным, сухим и пахнущим именно тем, о чём сказал Сергей: древней пылью, пергаментом, металлом и едкой, горьковатой нотой сожжённых трав или кореньев.

Через несколько шагов дверь позади нас беззвучно закрылась сама собой, резко отрезав дневной свет с улицы. Теперь только эти голубые шарики освещали наш путь.

— Следуйте за огнями, — донесся тот же сухой, безэмоциональный голос, но теперь он звучал откуда-то сверху, с потолка, словно говорящий находился везде и нигде одновременно. — Не прикасайтесь к стенам. Не пытайтесь разглядеть то, что не следует. Просто идите.

Я кивнул Сергею, и мы двинулись вперёд. Коридор был коротким, и упирался в грубую деревянную лестницу, ведущую наверх. Ступени скрипели под нашим весом, но звук был приглушённым, поглощённым самой атмосферой этого места. На втором этаже нас встретила ещё одна дверь: на сей раз обычная, из тёмного дуба, без ручки. Когда мы подошли, она сама отворилась внутрь.

Комната, в которую мы вошли, заставила меня задержать дыхание. Это была не просто комната, а, скорее, огромная, хаотичная библиотека, совмещённая с лабораторией алхимика и мастерской сумасшедшего изобретателя. Помещение было обширным, занимая, судя по всему, большую часть второго этажа и, возможно, даже чердака, так как потолок уходил ввысь, теряясь в тенях. Всё пространство от пола до самого верха было заставлено стеллажами: не просто полками, а сложными деревянными конструкциями, которые изгибались, сплетались, образуя арки, ниши, галереи. На них в беспорядке теснились книги: толстые фолианты в потрёпанных кожаных переплётах, тонкие свитки, связанные шнурками, стопки пергаментных листов, испещрённых чертежами и формулами.

Однако книги были лишь частью этого хаоса. Повсюду стояли столы, заваленные приборами: стеклянные реторты и колбы всех форм и размеров, некоторые наполненные цветными жидкостями, которые тихо пузырились или переливались сами по себе; медные трубки, сплетённые в сложные узоры; чаши с пеплом и углями; кучи разных минералов и кристаллов, некоторые из которых светились тусклым внутренним светом; инструменты, которые я не мог опознать: нечто среднее между циркулем, скальпелем и пинцетом.

В центре комнаты, под самым высоким сводом, где сквозь узкое зарешеченное окно падал луч пыльного солнечного света, стоял самый большой стол. И за ним спиной к нам сидел человек.

Он был невысокого роста, сутулый, одетый в простой, когда-то серый, а теперь испещрённый пятнами и прожжёнными дырами халат. Его волосы (седые, длинные и неопрятные) спадали на плечи. Он что-то писал, склонившись над огромным листом пергамента, и его рука двигалась быстрыми, резкими движениями. Вокруг него на столе горели несколько ламп: не масляных, а каких-то кристаллических, излучавших ровный белый свет, не отбрасывавший теней.

— Заприте дверь за собой, — сказал он, не оборачиваясь.

Голос был тот же: сухой, отрывистый, но теперь в нём чувствовалась усталость, словно он много часов подряд говорил или думал вслух.

— И не трогайте ничего. Особенно те склянки с зелёным налётом. Они… нестабильны.

Я осторожно прикрыл дверь, она закрылась с тихим щелчком. Сергей остался стоять у входа, его глаза были прищурены, ноздри слегка раздувались, анализируя сотни запахов, витавших в воздухе.

— Вы Элиас Зольник? — спросил я, стараясь говорить громко, но не кричать.

Человек за столом наконец обернулся. Его лицо было измождённым, с глубокими морщинами, прорезавшими лоб и щёки. Глаза (серые, почти цвета стали) смотрели на меня с не то чтобы враждебностью, а с напряжённым, оценивающим любопытством. В них не было безумия, скорее крайняя степень сосредоточенности, как у учёного, который на грани открытия и боится любое отвлечение.

— Я, — коротко ответил он. — А ты — тот, кто принёс камень от Скалза, редкость. Он нечасто ко мне заходит и тем более кого-либо ко мне отправляет. Обычно считает мои методы… излишне теоретическими. — Он отложил перо, медленно встал.

Его движения были скованными, будто он долго сидел в одной позе.

— И у тебя с собой… товарищ: зверочеловек с печатью, интересно.

Он подошёл ближе, не спуская с нас глаз. Его взгляд скользнул по мне, оценивая одежду, позу, сумку на поясе, затем перешёл на Сергея, задержавшись на его глазах и мехе.

— Судя по твоему кулону, от которого так и веет стихией пламени, ты ведь явно интересуешься магией огня, не так ли? Надеюсь, не банальными фаерболами и поджиганием факелов, а… принципами: основами, горением, тлением, переходом энергии, — произнёс Зольник, и в его голосе прозвучала нотка чего-то вроде одобрения, смешанного с сомнением. — Но прежде чем мы начнём, ответь: зачем тебе это? Большинство приходит ко мне за мощными заклинаниями, за секретами разрушения. А ты почему?

Его вопрос повис в воздухе, густом от запахов старой бумаги, химикатов и чего-то ещё: чего-то живого, пульсирующего, почти осязаемого, что скрывалось за этой кажущейся хаотичностью.

— Знаете, я и сам своего рода учёный*… вернее, исследователь, инженер и изобретатель. Интересуюсь кузнечным ремеслом и зачораванием, у меня есть небольшой талант к магии огня, и я хотел бы его развивать для моих изысканий, а также для того, чтобы в случае необходимости защитить тех, кто мне дорог.

Элиас Зольник стоял неподвижно, его серые глаза изучали меня. После моих слов он медленно, почти незаметно, кивнул, но не согласился, скорее, признал сказанное.

— «Инженер», «изобретатель», — произнёс он, повторяя слова как бы пробуя их на вкус. — Таких слов в Аргонисе не используют часто. Их применяют дварфы в своих чертежных залах или теоретики из Королевства Каменных Чертогов. Ты вряд ли из тех мест, откуда же у тебя такие понятия? Заимствовал из трактатов?

— Я читал много, — ответил я просто, не раскрывая лишнего.

— Допустим, — сказал Зольник, его голос стал чуть более живым, но при этом ещё более напряжённым. — Интересуюсь кузнечным ремеслом, зачарованием и магией огня. Три направления, которые, если соединить правильно, могут дать… нечто интересное. Ты говоришь, у тебя есть талант к огню. Покажи.

Это было не предложение, а требование. Он ожидал доказательства, алхимик был не учителем, который обучает за деньги, а исследователем, который проверяет материал перед началом экспериментов.