Раздел четвёртый: «Взаимодействие с другими стихиями». Этот раздел читался уже с гораздо большим интересом, ведь он напрямую перекликался с гипотезой Элиаса. Здесь описывалось, как воздух служит «колесницей» для других сил. Как он раздувает и питает огонь, доставляя ему себя пламени, как задыхающемуся живому существу. Как ветер уносит тепло от горячих предметов, охлаждая их. Как он может насыщаться влагой, становясь тяжёлым и готовым пролиться дождём, или, наоборот, иссушать почву. Как в нём рождаются и движутся небесные разряды — молнии, являющиеся, по мнению автора, результатом яростного трения воздушных масс, к примеру, мощных восходящих и нисходящих потоков влажного теплого/холодного воздуха.

В одном из абзацев упоминалось: «Огонь, лишённый питающего дыхания воздуха, угасает, ибо теряет не жар, но саму свою жизнь. Подобно тому, как меч без руки воина — лишь холодная сталь, так и пламя без ветра — лишь тлеющий уголёк, лишённый воли к движению и пожиранию». Именно здесь я нашёл косвенное подтверждение нашей идеи. Фраза была выписана мной в блокнот. Это был практически готовый тезис/ссылка для нашего с Элиасом трактата.

Чем дальше я читал, тем больше понимал, насколько сложна и многогранна магия воздуха. Это была не просто «дуновение» или «порыв ветра». Это была тончайшая инженерия, работа с невидимыми силами, требующая расчёта, терпения и глубокого понимания физики (или её магического аналога) процессов. Пускай автор данного томика и сам не до конца понимал этого, все же опираясь на божественность всего происходящего. Однако, кажется, интуитивно, за годы практики и он что-то понял, прорвавшись сквозь пелену заблуждений. Он писал, что просто взорвать что-то ударной волной было грубо и примитивно. Настоящее мастерство заключалось в том, чтобы заставить воздух работать как инструмент: точить, полировать, поднимать, удерживать, охлаждать, переносить.

Богов ветра тут было целых два, брат и сестра: Аэрос и Эола (близнецы). Также они покровительствовали торговцам, путешественникам и авантюристам.

Я углубился в главу, которую назвал бы «о резонансе»: как слабый, но правильно подобранный по ритму импульс мог раскачать и разрушить мощную конструкцию, как можно было «настроить» воздушный поток на частоту вибрации какого-либо предмета и заставить его трещать по швам. Это было уже высокое искусство, доступное, судя по всему, лишь магам уровня не ниже серебряного, а то и золотого ранга. И то, требовало много сил, времени и спокойствия.

Час, два пролетели незаметно. Дрожащий свет лучины начинал меркнуть, её кончик почернел и скрючился, требуя замены/пополнения топлива. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь почти неслышными шорохами с улицы и сопением Ани.

Я оторвался от книги и потянулся, почувствовав, как затекли шея и спина. Взгляд упал на Сергея. Он сидел на своём одеяле у двери в позе медитирующего стража: спина прямая, руки лежали на коленях, глаза были закрыты, но уши, те самые подвижные, чуткие уши, оставались настороженно подёрнутыми, постоянно сканируя пространство внутри комнаты, за её дверью и за окном. Зверочеловек не спал, он ждал, когда усну я, чтобы затем и самому позволить себе лёгкую, чуткую дремоту, из которой его вывела бы малейшая непривычная вибрация пола или скрип замочной скважины.

Волкочеловек, несмотря на печать и статус, вёл себя не как раб, а как… охранник, почётный страж. И он явно не ложился, покуда его хозяин не отойдёт ко сну. В его поведении словно чувствовалась вымуштрованная годами дисциплина, смешанная с врождённой, звериной бдительностью. Хотя тут скорее был лишь второе.

Я понимал, что засиживаться дольше, значит заставлять его ждать без нужды. Да и моё собственное тело протестовало: глаза слипались, мысли начинали путаться, превращая сложные схемы потоков в кашу. Завтра предстоял новый день: нужно было обсудить с Аней её планы по обустройству, возможно сходить на рынок, проведать Элиаса, проверить Прохора на стройке…

— Всё, Сергей, спать, — тихо сказал я, закрывая книгу и аккуратно убирая её в сумку рядом с кроватью.

Он не ответил, лишь слегка приоткрыл один глаз, подтверждая, что услышал. Его поза не изменилась, но напряжение в плечах, казалось, чуть ослабло.

Я погасил почти догоревшую лучину, погрузив комнату в полную, густую темноту. Лишь слабый отсвет уличных фонарей изредка пробивался сквозь щели в ставнях, рисуя на полу бледные полосы. Раздевшись до нижнего белья, я залез под грубое, но чистое шерстяное одеяло. Постель в «Золотом Якоре» (а этом самом дешевом номере) была жёсткой, матрас набит соломой, но после целого дня в пути и вечера за книгой она казалась мне пределом роскоши.

Устройство поудобнее, я закрыл глаза. Внутренний экран мыслей ещё пытался проигрывать фрагменты прочитанного: диаграммы давления, описания вихрей, формулировки о взаимодействии стихий… Но усталость, плотная и неумолимая, уже накатывала второй волной.

Последним, что я смутно зафиксировал перед тем, как сознание начало расползаться, был тихий, едва слышный звук: лёгкий шорох одеяла. Сергей, убедившись, что я улёгся и дыхание моё стало ровным и глубоким, наконец, позволил и себе лечь. Он сделал это почти бесшумно, как и всё, что он делал.

И тогда я провалился, не в сон, а скорее в глубокую, тёмную, мягкую пучину. Не было снов, не было мыслей, не было даже ощущения тела. Только абсолютное, безмятежное небытие, в котором растворялись и умственное напряжение от изучения новых дисциплин, разных планов, переживаний за жизненный путь одинокого старика, и даже от подсознательной тревоги за свое и чужое будущее. Это был сон камня, сон выключенного механизма, сон, в котором восстанавливалось всё: от мышечных волокон до тончайших каналов духа. Я даже и не подозревал, что так сильно морально устал за последние дни. Последняя искорка сознания угасла, и я остался наедине с тишиной ночи и ненавязчивой, но бдительной охраной моего волколюда.

Утренний трактирный зал «Золотого Якоря» после нашего совместного завтрака быстро опустел. Торговцы и погонщики разбрелись по своим делам. В тишине, нарушаемой лишь редкими шагами слуг, подметавших опилки со стола и собирающих кружки, я поднялся обратно в комнату. На лестничной площадке пахло старой древесиной и влажной, не до конца высохшей шваброй.

Вернувшись в нашу временную обитель, я закрыл дверь на щеколду: не столько от намерения запереться, сколько для обозначения границы: тишина и концентрация здесь, шумный мир — там. Комната в утреннем свете, проникавшем сквозь узкое окно, выглядела по-другому: не как ночное убежище, а как рабочая мастерская. Пылинки танцевали в одиноком луче.

Я достал из сумки черновик Элиаса: «О Неразрывной связи источника и состояния». Он лежал, плотный и многообещающий, на грубом столе. Рядом я положил купленные внизу, у стойки трактирщика, письменные принадлежности. Набор был прост до безобразия: три гусиных пера с заточенными (не очень аккуратно) кончиками, небольшой плоский точильный камень для них, два глиняных горшочка с чернилами — один чёрный, густой, как смоль, другой — коричневый, более жидкий, для черновых заметок — и стопка листов не самого лучшего качества пергамента, шероховатого, с мелкими вкраплениями и неравномерной толщиной. Переплата была очевидна: в кузнечном ряду или на ближайшем рынке тот же набор стоил бы, может быть, вполовину дешевле. Но время, время было важнее нескольких медяков. Сейчас я мог позволить себе такую роскошь: купить удобство и нужные вещи здесь и сейчас.

Устроившись на единственном стуле, я надел кольцо на интеллект и раскрыл черновик. Утренний взгляд был свежее и внимательнее. Теперь, не в пылу первого открытия, я видел не только гениальность идеи, но и шероховатость изложения. Элиас был великолепным теоретиком, но писателем… не очень. Его текст страдал от избыточных уточнений, сложных, запутанных предложений и склонности углубляться в философские дебри в самый неподходящий момент.