Барон сделал паузу, глядя прямо на своего охранника.

— Главное — аккуратность. Никакого грубого давления, никакого шума. Пока что. И, как всегда, никаких следов, ведущих к дверям этого кабинета. «Вороны» должна знать только то, что им необходимо для работы, и считать заказчика кем угодно, только не бароном Лествицы. Ты понял?

Варфоломей кивнул, на этот раз более глубоко.

— Понял, господин. Будет исполнено тихо и чисто.

— Хорошо. — Дворянин махнул рукой, снова беря в другую бокал. — Иди. Держи меня в курсе.

Варфоломей откланялся с тем же коротким наклоном головы, развернулся на каблуках с военной чёткостью и бесшумно вышел из комнаты, так же аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Щелчок замка прозвучал глухо. Барон Лествицы снова остался один в кольце мягкого света и трескающегося огня. Он поднял бокал, посмотрел на свет через вино, но не пил. Его взгляд был устремлён в пламя, но видел мужчина уже не искры и языки, а тени других возможностей, другие ходы на шахматной доске, где фигурами были люди, а ставкой — секрет, который мог перевернуть очень многое в Аргонисе и за его пределами.

Подвал Корвина всегда пах одной и той же смесью: затхлой влаги, пропитавшей каменные стены, древесного дыма, дыма от единственной короткой сальной свечи в железном подсвечнике и старой засохшей крови, которую никак не могли отскрести со щелей между плитами пола. Воздух стоял неподвижный, густой, в нём плавали пылинки, освещённые жёлтым язычком пламени. Широкий, массивный стол из тёмного дерева занимал добрую половину помещения. На нём лежали в относительном порядке старые, засаленные пергаментные свитки, карты, счётные костяшки, пара коротких кованых клинков без ножен и глиняная кружка с остатками кислого пива.

Корвин сидел в своём кресле: тяжёлом, дубовом, с высокой спинкой и прибитыми к подлокотникам полосками сыромятной кожи для хвата. Ему было чуть за пятьдесят. Широкие, как бычьи, плечи и мощная шея, обтянутая шрамами, говорили о десятилетиях грубой опасной работы. Сейчас эта шея была напряжена, толстая синеватая вена у него на виске пульсировала ровно и гневно, отбивая такт его внутренней ярости. Лицо, напоминающее обтёсанный топором булыжник, было неподвижно, но мелкие мышцы возле рта и глаз дёргались. Он смотрел не на стол, а куда-то в тень у дальней стены, где стояли пустые бочки.

Его племянник, опять и не просто подрался в каком-то сточном канале с местной шпаной: это бы ещё ладно, такое случается. Но нет, устроил чуть ли не бойню в «Кривом Козле», одном из тех питейных заведений, где давно установился шаткий баланс между бандитскими группировками. И, как назло, одним из тех, кто получил по голове чугунным кувшином и теперь маялся лихорадкой, оказался младший брат правой руки одного из главарей «Ржавых Молотов». Не война, конечно, но серьёзный щелчок по носу, требующий ответа.

Лидер «Ворона» провёл ладонью по лицу, почувствовав под пальцами грубую, неровную кожу и твёрдый рубец. Шрам пересекал левое веко, спускался по скуле к щеке: белесая, вдавленная полоса, перебившая когда-то мелкие мышцы. Левый глаз, мутно-белый и слепой, оставался неподвижным. Второй, тёмный, как уголёк, холодный и циничный, зажмурился на миг. Он вспомнил ту давнюю стычку, войну за переулки в своей юности: звон стали, крики, горящую кровь. Тогда он был моложе, голоднее, энергичнее, смелее и глупее. Теперь же мужчина предпочитал тихие, точные удары, договоры и расчёт. Война банд ему была не нужна. Никаких романтических иллюзий о чести и славе: только деньги, влияние и спокойная старость, если таковая вообще возможна в их ремесле.

«Аэрос, сегодня на моей стороне…», — мысленно пробормотал он, обращаясь к богу света и, что важнее, удачи.

Лидер головорезов обращал свои мысли к божеству (одному из близнецов) олицетворяющий не только ветер, но и удачу, но это была скорее привычка, нежели набожность. Главное: договориться удалось. Дорого, конечно: пришлось отстегнуть из общей кассы треть квартального сбора, пообещать пару «нейтральных» точек для сбыта краденого и лично передать извинения вместе с бочкой доброго эля. Теперь пришлось пить это кислое пойло, но война была предотвращена. Цена разгильдяйства племянника была высока, но не смертельна.

Он снова коснулся своих волос, коротких и жёстких, как щетина кабана: быстро седели. С каждым таким инцидентом, с каждым днём управления сборищем отбросов и отморозков, седины становилось больше. Она уже покрывала виски плотной пепельной проседью и лезла на макушку.

«Скоро», — думал он с чёрной усмешкой, — «Не останется ни одного тёмного волоса. А потом и седые начнут выпадать. Ко мне старость подкрадывалась не в виде немощи тела (тело ещё было сильным), а в виде этой вечной нервной усталости, раздражения и бесконечной необходимости разгребать чужое дерьмо…»

Именно в этот момент, как назло, в подвале появился он: Варфоломей. Высокий, худой, в потёртых до дыр лохмотьях, которые когда-то были холщовой робой. Лицо скрывал глубокий капюшон, отбрасывающий тень на черты лица. Лишь Корвин, да и то лишь потому, что видел его без этого убожества несколько раз по его же воле, знал, кто скрывается под этой личиной. Знание это было тяжёлым и опасным. О нём лучше было не думать, а тем более не распространяться. Себе дороже.

Призрак в лохмотьях подошёл к столу. Из складок одежды появилась рука в простой кожаной перчатке. Она положила на дубовую столешницу небольшой, но тяжёлый кошель из грубой ткани. Раздался глухой металлический стук.: серебро.

— Мой господин доволен, — произнёс Варфоломей.

Голос у него был низкий, хриплый, будто горло было натёрто пеплом.

— Наблюдение за рыжим пацаном дало результаты. Твой шпион сработал чисто.

Корвин кивнул, не выражая эмоций. Он мысленно отметил:

«Надо будет найти Тишину, похвалить. Может, выдать лишний серебряник. Она была ценным активом — незаметная, терпеливая, с мозгом. В отличие от громоздкого Крота или импульсивного Иглы. Хорошие работники должны поощряться, иначе мотивация падает…»

— И есть новое поручение, — продолжил Варфоломей.

Его скрытое лицом выражение не менялось.

— Дипломатическое.

Корвин поднял бровь. Единственный зрячий глаз сузился.

— Нужно переговорить с затворником в Квартале Алхимиков: Элиас Зольник.

Лидер «Ворона» продолжил получать информацию: старый чудак, бывший библиотекарь Академии, выгнанный за ересь. Живёт в своей башне, зарывшись в книги.

«Что мог знать этот сумасшедший старик?»

— Расспросить его, — голос Варфоломея был ровным, бесстрастным, — о том, что ему известно о временных артефактах. О тех, что недавно пропали с радаров. — Он сделал едва заметную паузу, подбирая слова. — Предложить ему покровительство, финансирование, сотрудничество от имени… тайного вельможи. И вынюхать всё, что только может быть известно этому старцу. Оплата — как всегда.

Варфоломей замолчал, давая словам осесть.

Корвин медленно откинулся в кресле: спица скрипнула под его весом. Задание, в принципе, не пыльное: не нужно никого резать, поджигать, воровать, долго отслеживать. Просто поговорить, но именно в этом и была загвоздка.

Он мысленно перебрал своих людей.

Игла — идеальный инструмент для тихого убийства, для внезапного удара в спину, но отправить его вести тонкие переговоры с учёным-затворником? Он напугает старика до полусмерти одним своим видом, а если что пойдёт не так, инстинктивно вонзит стилет в горло. Не вариант.

Тишина — умна, наблюдательна, может быть незаметной. Но она… не для такого. Её невзрачность и грубостью манер с подспудным презрением ко всем. Она могла выведать секрет под пыткой или ядом, но не за чашкой чая, обсуждая магические теории.

Его племяш. Крот — худший из всех возможных вариантов. Тот ещё вчера устроил поножовщину в баре, а завтра, возможно, начнёт войну, просто если кто-то косо посмотрит на него. Нет, даже думать об этом было больно.