Первые ночи в этой комнате мне было неловко: самый взрослый, физически сильный среди нас, мужчина, пусть и раб, спит на полу, как пёс, в то время как мы с Аней устроились на койках. Я предлагал ему хотя бы соломенный тюфяк, но он лишь покачал головой, его бронзовые глаза в полумраке были непроницаемы: «Так лучше: слышно всё, быстро встать». Его место у двери — не унижение, а пост, он наш щит. И, странным образом, зная, что Сергей там, дремлет чутким, звериным сном, я чувствовал себя в десять раз безопаснее. Аня, судя по её безмятежному храпу, разделяла это чувство полностью.

Чернильная клякса упала на пергамент и размазалась от неловкого движения руки. Я отложил перо, с досадой посмотрел на испорченное место: я слишком устал, работать дальше было бесполезно.

С глубоким, почти бессильным вздохом я задул лучину. Комната погрузилась в густую, почти осязаемую темноту, нарушаемую лишь слабым отсветом ночного неба в крошечном окошке и ровным дыханием двух спящих существ. Я посидел несколько мгновений на своей кровати, прислушиваясь к тишине, а потом бесшумно поднялся. Соломенный тюфяк на койке мягко вздохнул. Я нащупал в темноте свои сапоги, натянул их на ноги, не застёгивая, и крадучись двинулся к двери.

В темноте блеснули два узких жёлтых полумесяца: Сергей приоткрыл глаза. Он следил за моими движениями, но не пошевелился, не издал ни звука. Лишь его уши, торчащие из массы тёмно-серых волос, чуть повернулись в мою сторону, уловив каждый шорох. Я тихо приоткрыл дверь, выскользнул в коридор и закрыл её за собой.

Задний двор «Золотого Якоря» ночью был иным миром. Дневная суета, ржание лошадей, крики возчиков и запахи дешёвой еды: всё это исчезло, уступив место холодной, почти стерильной тишине. Воздух был свеж и резок, пахнул дымом из потухших очагов, влажным деревом и далёкой, едва уловимой гнилью из городских сточных канав. Над головой, затмевая бледный ночной полусвет центрального кристалла пирамиды, сияло настоящее море звёзд. Тысячи, миллионы преимущественно голубовато-белых, а также жёлтых и редких красноватых точек усеивали бархатный чёрный купол неба, медленно и величаво плывя по своим непостижимым траекториям. Гигантская, серая громада королевской пирамиды высилась на севере, её ярусы тонули в ночной тьме, и лишь кое-где в узких «бойницах», «окнах», а скорее дырах или террасах верхних этажей теплились одинокие огоньки (по крайней мере с такого расстояния они выглядели именно так), как звёзды, затерявшиеся в каменном ущелье. У кого-то из высшего дворянства видимо был праздник где-то там наверху.

Я прошёл мимо спящих в стойлах лошадей, мимо сложенных в штабеля пустых бочек, мимо колодца с тяжёлым деревянным воротом. Наша неуклюжая повозка стояла в самом углу двора, в тени сарая. Клетка, прикрытая крышей повозки, по-прежнему была там.

Подойдя ближе, я замер, прислушиваясь: ни звука. Даже ночные насекомые, обычно стрекочущие в таких местах, хранили молчание. Осторожно, чтобы не скрипнула старая древесина, я ступил на подножку повозки и заглянул внутрь.

Внутри царил полумрак, пронизанный серебристым светом звёзд. И там, в углу, на сером одеяле из овчины, лежал тот самый «чёрный хрупкий комочек шерсти»: фелид. Она свернулась в плотный, почти идеально круглый клубок, спрятав мордочку в пушистый хвост. Чёрная, словно с отливом в синеву (из-за скудного освещения) шерсть сливалась с тенями. Девочка не шевелилась, но по едва уловимому, почти незаметному движению боков я понял: она дышит, спит или хорошо притворяется.

Мой взгляд скользнул к началу клетки, к той самой миске с насаженными на палочку мясными шариками: она была пуста, совершенно пуста и чиста. Ни крошки, ни жиринки, даже дерево, казалось, было вылизано дочиста. Чувство, хлынувшее в грудь, было странной смесью глубочайшего облегчения и новой, острой тревоги. Она поела, значит, инстинкт самосохования, голод оказались сильнее страха и ненависти. Это был первый, крошечный шаг: мост, перекинутый через пропасть отчуждения. Но с другой стороны… она явно была истощена гораздо сильнее, чем казалось. Значит, её организм отчаянно нуждался в пище. А что, если этой еды оказалось недостаточно? Если…

Я отогнал эти мысли, заставив себя сосредоточиться на факте: она приняла пишу, это было хорошо, это было маленькой, но важной победой.

Я простоял так, на подножке повозки, не знаю сколько времени. Наблюдал за смутным силуэтом в клетке, за мерным движением от дыхания. Смотрел на звёзды, плывущие над спящим древним городом. Холод, исходивший от ночного камня и земли, начал потихоньку пробираться сквозь тонкую ткань моей рубахи. Я почувствовал, как по коже пробежала мелкая дрожь, а челюсть сама собой свело зевком, глубоким и неудержимым: пора было возвращаться.

Ещё раз бросив взгляд на клетку (тёмный комочек так и не пошевелился), я так же максимально возможно для себя бесшумно спустился на землю, поёжившись от холода, направился обратно к тёплому, хоть и бедному, убежищу нашей комнаты. Я надеялся, что моё ночное бдение не потревожило хрупкий сон существа в клетке, надеялся, что одеяло из овчины в достаточной мере греет её худые бока, надеялся, что завтра мы найдём хоть какую-то ниточку к контакту.

В коридоре трактира было чуть теплее. Я поднялся на второй этаж, приоткрыл дверь нашей комнаты: внутри по-прежнему царила тишина, нарушаемая только дыханием Ани. Но одеяло у двери было пусто: Сергея не было на его месте. Я тут же понял: он сменил меня на посту у повозки. Без слов, без просьб: просто встал и пошёл, чтобы продолжить наблюдение, чтобы убедиться, что всё в порядке, что его новый, дикий и несчастный сородич под защитой. Я даже не заметил: видимо, какое-то время он уже стоял где-то там в тенях и наблюдал с расстояния.

Это знание (что он там, во дворе) в совокупности с усталостью и сонливостью окончательно склонила меня ко сну. Чувство груза единоличной ответственности рассеялось. Мы были странной командой: собранной из сироты, людоволка, дикой хрупкой кошколюдки и меня, паренька с памятью о другом мире и странным даром. Но командой, быть может, даже подобием семьи. Хотя из-за наличия большого количество зверолюдей, нас в пору звать стаей.

Я скинул сапоги, бесшумно улёгся на свою койку, натянул до подбородка простеганное одеяло. Холод ещё держался в конечностях, но внутри уже разливалось спокойное, усталое тепло. Глаза сами закрылись. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в короткий, но глубокий предрассветный сон — это твёрдую уверенность: завтра будет новый день, мы встретим его вместе и как-нибудь справимся.

Утро пришло с чистым, прохладным воздухом предрассветья, который ещё висел в воздухе, и с первыми, робкими потоками тёплого света, идущими от центрального кристалла где-то за стенами трактира. Я проснулся раньше всех: голова была ясной, тело — собранным, несмотря на то, что спал я всего несколько часов, да и те были беспокойными, наполненными полудрёмой и отголосками дневных событий. Возможно, сработала выработанная за месяцы в Зорени привычка вставать чуть свет чуть заря. Возможно, просто не давали уснуть внутреннее напряжение и ожидание нового дня, полного важных дел и новых вопросов. Я прислушался: Аня на соседней койке дышала ровно и спокойно, её лицо было безмятежным в полумраке. Место у двери пустовало: Сергей либо снова ушёл, как тень, либо так и не приходил, оставшись на посту.

Я встал, стараясь не скрипеть половицами, натянул поверх лёгкой ночной рубахи зелёную холщовую рубаху, подаренную матерью (ткань грубоватая, но прочная, уже знакомая рукам и телу, пахнущая домом: сушёными травами и печным дымком), заправил её в простые, поношенные, но чистые штаны. На ноги натянул те же сапоги от зореньского Игната, аккуратно затянул кожаные шнурки. Ощутил привычный под плотной тканью рубахи холодок металлических колец своей «кольчуги» и тихо выскользнув в коридор.

Я спустился вниз, в ещё спящий, пустой зал трактира. Воздух здесь пах по-другому: не вчерашним перегаром и кислым пивом, а свежей выпечкой, дымом из только что растопленной печи и варящейся кашей. На кухне, за приоткрытой дверью, уже кипела работа: оглушительно стучали тяжёлые ножи по разделочным доскам, шипело что-то на громадной чугунной плите, пахло жареным салом и дымком. Хозяин, здоровенный мужик со шрамом через глаз, в грязном переднике, месил тесто в огромном деревянном корыте, бросая на меня тяжёлый, оценивающий взгляд, но без особого интереса: постоялец есть постоялец.