Я подошёл, слегка коснулся плеча Ани. Она вздрогнула, обернулась, и её лицо тут же озарилось знакомой, тёплой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она видела меня. Но почти сразу же улыбка сменилась лёгкой озабоченностью: она заметила напряжение в моих глазах, в моей позе.

— Яр! — воскликнула она. — Где ты пропадал? Мы уже начали волноваться. Всё в порядке?

Василий тоже поднял голову, его взгляд оценивающе скользнул по мне.

— Да, мальчик, мы ждали. Уладили дела с участком?

Я покачал головой, постарался, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прозвучала усталость и та тягость, что давила на сердце.

— Нет, я не был сегодня на участке, однако всё в порядке… сейчас есть одно дело, неотложное. Я пока не могу присоединиться к вам за ужином, простите.

Аня нахмурилась, её брови сошлись над переносицей.

— Какое дело? Что случилось? Ты бледный.

— Ничего страшного, — поспешил я сказать, не желая вдаваться в подробности здесь, среди шума и чужих глаз. — Просто… кое-что требует моего внимания, потом я обязательно всё тебе расскажу. В сейчас мне нужно ещё немного времени, вы не ждите, поужинайте без меня.

Василий изучающе посмотрел на меня, его пальцы постукивали по краю свитка. Он словно что-то понял: может, по моему виду, может, по тому, как я избегал деталей. Но он не стал давить, лишь кивнул.

— Ладно, дела есть дела. Но не задерживайся слишком: ночь на дворе.

— Спасибо, — сказал я искренне и, повернувшись к стойке, поймал взгляд хозяина. — Бурдюк чистой воды, — сказал я ему. — И… мясные шарики на палочке, жареные. И пол буханки свежего хлеба.

Хозяин, человек дела, без лишних слов кивнул, полез под стойку. Через минуту он поставил передо мной бурдюк из толстой, дублёной кожи, туго набитый, и деревянную тарелку, на которой лежало с полдюжины шариков из рубленого мяса, обжаренных до румяной корочки, нанизанных на тонкие деревянные шпажки. Мясо дымилось, распространяя аппетитный, пряный аромат: смесь перца, тмина и жареного жира. Хлеб был уже не теплый, но свежий, сегодняшний. Я оплатил (несколько медяков).

С этим нехитрым набором я вышел обратно во двор. Вечер окончательно вступил в свои права: небо над Аргонисом стало тёмно-синим, почти чернильным, на нём уже зажглись первые, медленно плывущие голубые звёзды. Воздух посвежел, запахло холодным камнем, конским навозом и дымом из труб. Под навесом было темно, только отблески фонарей из окна трактира слабо освещали контуры повозок.

Сергей стоял там, где я его оставил, прислонившись к колесу нашей повозки. Его фигура, высокая и худощавая, но с какой-то внутренней силой, сливалась с тенями. Он смотрел на клетку. Я подошёл к нему, и мы оба молча наблюдали за чёрным комочком вблизи серой овчины.

Я медленно, стараясь не создавать резких звуков, положил бурдюк и миску с хлебом и мясными шариками рядом с клеткой так, чтобы спокойно можно было дотянуться. Девочка не шелохнулась, но я почувствовал, как внутри этого тёмного комка нарастает напряжение. Её уши повернулись ко мне, стали похожи на два острых локатора, улавливающих каждый мой вздох, каждый скрип сапога по булыжнику.

Закончив, я также медленно отодвинулся, встал и отступил на несколько шагов назад к Сергею. В клетке ничего не изменилось: чёрный комок по-прежнему лежал рядом с одеялом, не проявляя ни малейшего интереса к пище. Но я заметил, как её нос, чёрный и влажный, слегка шевельнулся. Уловил запах? Возможно. Но двинуться к еде она не спешила. Возможно, не доверяла. Возможно, боль от печати или просто глубокая, въевшаяся апатия были сильнее голода.

Я обернулся к Сергею: его лицо в полутьме было серьёзным, глаза, светящиеся слабым желтым светом, были прикованы к клетке. В них читалась не просто настороженность, а глубокая, почти физическая боль. Вероятно, он видел в ней себя или кого-то знакомого ему раньше: видел ту же клетку, те же прутья, тот же страх и ненависть, смешанные с отчаянием.

— Сергей, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо.

Его мех под моей ладонью был густым, тёплым, немного колючим. Он вздрогнул, оторвав взгляд от клетки и посмотрев на меня.

— Я уйду внутрь. Мне нужно… отдохнуть, поесть, привести мысли в порядок. Но её нельзя оставлять совсем одну. Будешь навещать её? Периодически проверять, как она, всё ли в порядке? Не трогай, не лезь к ней, просто… будь рядом, иногда. Дай ей понять, что она не одна в этой тьме. Мне же она вряд ли будет сильно рада.

Он медленно кивнул, его голос (низкий и немного хриплый) прозвучал тихо, но чётко:

— Понял.

— Спасибо, — я выдохнул, чувствуя, как часть груза с плеч спадает. — Прости, но ты… ты лучше всех поймёшь её сейчас: ведь ты был на её месте. Может, к тебе она отнесётся с меньшей настороженностью. Или хотя бы… не будет так сильно бояться. Возможно, я тоже приду, пока не знаю…

Серый Коготь снова кивнул, его взгляд вернулся к клетке. Я видел, как его челюсти сжались, как мышцы на скулах напряглись. Он не просто согласился выполнить просьбу: Сергей принял это как долг, как миссию.

Я ещё раз посмотрел на тёмный силуэт в клетке, на миску с едой и бурдюк с водой, что стояли нетронутыми у прутьев, на грубое одеяло, что должно было дать достаточно тепла в эту летнюю ночь. Потом повернулся и направился к освещённому входу в «Золотой Якорь». За моей спиной оставались тени, холод, тишина, нарушаемая лишь сдавленным дыханием из клетки и спокойным, ровным присутствием Сергея.

Комната в «Золотом Якоре» погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь ровным, глубоким дыханием Ани с соседней койки. После нашего разговора она заснула почти мгновенно, её лицо, обрамлённое тёмными прядями каштановых волос, было спокойно и безмятежно. Её слова (твёрдые, без тени сомнения или упрёка) всё ещё звучали у меня в ушах, согревая изнутри: «Ты сделал правильно, Яр. Мы справимся». Эта простая фраза, произнесённая с такой уверенностью, что не оставалось места для возражений, действительно сняла часть того тяжёлого, каменного груза, что давил на грудь с момента моей эмоциональной покупки.

Но расслабиться полностью я не мог: мысли, как назойливые осы, жужжали в голове, перебирая детали дня, строя планы и тут же находя в них изъяны. Сон не шёл. Я зажёг новую лучину (тонкую сосновую щепку, пропитанную смолой), воткнул её в железный подсвечник на столе, и жёлтый, трепещущий свет озарил грубую столешницу, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены и низкий потолок.

Достал из сумки черновик Элиаса, рядом разложил чистый лист плотного, слегка желтоватого пергамента, небольшой глиняный горшочек с чёрными чернилами, гусиное перо с острым кончиком и продолжил работу на чем остановился ранее.

Сначала просто перечитывал, вникая в уже знакомые строки: «Рождение Пламени: Агент и Энергия». После я обмакнул перо, стряхнул лишние чернила и начал делать пометки на полях своим мелким, чётким почерком, стараясь не марать основной текст. Местами я чувствовал себя как кузнец, собирающий разрозненные искры в единый жар горна.

Работа шла медленно: мысли то фокусировались на тексте, то уплывали к тёмной клетке в повозке во дворе. К Ане, которая так уверенно сказала, что всё будет хорошо. К Сергею, который молча наблюдал за всем этим. Усталость накатывала волнами, смешиваясь с остатками нервного напряжения. Веки становились тяжёлыми, буквы на пергаменте начинали расплываться и плясать. Я потер виски, пытаясь прогнать дремоту, ведь я чувствовал, что все равно не засну.

В этот момент дверь скрипнула: негромко и аккуратно. В щель проскользнула тёмная, широкая фигура и так же бесшумно закрыла её за собой: Серый Коготь. Зверочеловек, не глядя на меня, опустился на своё место — на сложенное вдвое грубое шерстяное одеяло, прямо на голые половицы вблизи двери и спокойно лёг на бок, положив голову на согнутую руку. Движения были плавными, без единого лишнего звука. Через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким, но я знал: он не совсем спит, он все равно слушает, он на страже.