— Загадочный господин, — проскрипел дым, протягивая слова. — Ресурсы, защита, партнёрство. Ложь — удел рабов, свободные люди должны говорить правду. Я не нуждаюсь в покровителях, предпочитающих свету тень. Мои знания не продаются, не сдаются внаём и не обсуждаются с теми, кто прячет лицо. Закончим этот пустой разговор. Убирайтесь.

Отказ был настолько резким и прямым, что у Корвина на мгновение перехватило дыхание. Он ожидал подозрительности, торга, осторожных вопросов, да и то, лишь после того, как их пустят внутрь, а тогда половина дела уже будет сделана. Но не этого открытого, ничем не прикрытого, чуть ли не высокомерного изгнания. Его тонко выстроенная дипломатическая атака разбилась о стену полного равнодушия, как хрупкая стеклянная бутылка о броню боевого голема. Щёки под седой щетиной залила волна горячей крови, не гнева пока ещё, а ошеломлённой ярости от того, что его, Корвина, вот так, с порога, отшили, как наглого попрошайку.

И этого оказалось мало: пока он переваривал удар, Сенька, стоявший слева, не выдержал. Его терпение, и без того тонкое, лопнуло, как гнилая верёвка. Он воспринял унижение шефа как личное оскорбление. Возможно, в его голове даже мелькнула похвала товарищей потом, в кабаке, за то, что не стерпел. Он резко шагнул вперёд, выдвигаясь из-за плеча Корвина, его молодое, неотёсанное лицо исказила злобная гримаса.

— Эй, ты, зазнавшийся старикашка! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит? Кому ты тут смеешь грубить, старая поганка? Открывай дверь и ползи на разговор, пока тебя не выкурили из этой норы как крысу!

Слова прозвучали громко, грубо, прорезая тихий воздух переулка. Корвин почувствовал, как у него внутри всё сжалось в ледяной ком. Он медленно повернул голову, глядя на Сеньку. В его единственном работающем глазу не было ярости, только усталое, почти философское разочарование, как у человека, который снова и снова наступает на одни и те же грабли.

«Молодняк», - промелькнула у него мысль, холодная и отчётливая. — «Совсем борзый и глупый. Совсем как мой племянник…»

Связь возникла мгновенно, как вспышка света в тёмной комнате. Сеньку в банду привёл именно тот самый сын его покойной сестры, тот самый вечный источник проблем. Это с его лёгкой руки в банде завелись эти шумные, борзые, нетерпеливые щенки, думающие, что силой можно решить всё, даже разговор с магом. Теперь эту глупость приходится расхлёбывать ему, Корвину.

— Сенька, закрой свой поганый рот и отойди! — Попытался он остановить его, голос стал ниже и резче, чем он планировал, это был уже не голос дипломата, а командира. — Ситуация не та…

Но было уже поздно. Дым, неподвижно висевший перед ними, вдруг ожил. Из рыхлой туманности он сгустился в серую, упругую субстанцию, напоминающую щупальце, и молниеносно ударил. Он не прошёл сквозь плоть и кости, а обволок голову Сеньки плотной, внезапно пеленой, проникнув в рот, нос и уши. Глухой, булькающий крик, смягчённый слоем магической материи, прозвучал под удушающим колпаком. Сенька закашлялся, забился, его руки потянулись к лицу, но встретили лишь упругий, вязкий барьер, который не рвался и не отставал. Он стал синеть, глаза закатились. Его судороги длились недолго. Через несколько секунд его тело обмякло, и он рухнул на каменные плиты тротуара с глухим стуком, не издав больше ни звука. Магическая дымка медленно отползла от его лица назад к двери, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона и сонную неподвижность жертвы.

Оттуда, из щели, голос прозвучал в последний раз: абсолютно бесстрастный, как скрип перемалываемых жерновов.

— Следующий разговор, если таковой состоится, будет последним в вашей жизни. Убирайтесь. Сейчас же.

Дверь не дрогнула. Щель оставалась просто щелью, ведущей в темноту. Но воздух вокруг стал густым, тяжёлым, давящим на виски, как перед грозой.

Корвин молча смотрел на тело своего охранника. В его глазах не было ни жалости, ни страха за Сеньку. Было холодное, расчётливое понимание полного провала. Его авторитет при людях был буквально опрокинут и растоптан поведением новичка и этим дымным существом. Он, лидер «Ворона», стоял здесь, в притворно-приличном камзоле, в откровенно враждебном ему квартале, с оглушённым подчинённым у ног, и был выставлен за дверь, как назойливый попрошайка. Стараться не выглядеть бандитом оказалось бесполезно: магия Элиаса словно видела суть.

Он кивнул Глебу: одному резкому, короткому движению головы. Глеб, с серым от напряжения лицом, нагнулся, подхватил безвольное тело Сеньки подмышки и оттащил в сторону, к стене соседнего дома. Корвин последний раз взглянул на непроницаемую дверь, затем развернулся и пошёл прочь тем же размеренным шагом, с которого начал. Но теперь в его осанке не было и тени притворной любезности. Спина была прямая, плечи развёрнуты: он снова был в своей стихии, но пока это было отступление, и горечь усвоенного урока. Подход с позиции лести не сработал, придётся думать иначе. А пока — нужно унести ноги отсюда, подождать пока молодой оклемается и позаботится, чтобы этот урок он запомнил надолго, да и другим было неповадно. Заодно надо еще и Кроту («любимому» племяшу) дать по шапке.

Вернувшись в штаб после утренней неудачи с Элиасом, спустя какое-то время Корвин сидел за столом в мрачном подвале. Тут стояла тяжёлая густая тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание молодого Сеньки и глухое хрипение Крота. Оба стояли перед столом, понурившись, в окружении остальных членов «Ворона»: Иглы, Тишины, какого-то бугая Глеба, пары грузчиков и оружейника по кличке Клюв. Воздух пах потом, страхом и гневом.

Босс поднял на них свой единственный рабочий глаз: взгляд был плоским, как лезвие топора, лишённым обычной раздражённой усталости, теперь там была только холодная, отточенная целесообразность.

— Сколько раз я говорил, — начал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика в каменном подвале. — Что в этом городе нельзя действовать как дикий зверь, если хочешь выжить и заработать? Что мозги даны, чтобы думать, а не только черепную коробку заполнять?

Сенька, молодой, с горящими от стыда и злости глазами, попытался что-то сказать, но главарь даже не дал ему рот раскрыть.

— Молчать. Ты сегодня получишь первый и последний бесплатный урок. Но ты… — Голос Корвина повернулся к Кроту, и в нём появилась лёгкая, но хорошо различимая нота разочарования, которая была страшнее любой ярости. — Ты, Вася — мой племянник, облажался уже в третий раз. В Зорени, в «Кривом Козле» и когда привел своего друга в банду. Привел, значит и тебе отвечать за него, тебе следовало лучше его подготовить. Ты сын моей сестры, и все, — он медленно обвёл взглядом присутствующих, — все здесь это знают, благодаря твоему же длинному языку.

Пауза. В подвале было слышно, как капает вода где-то в трубе.

— А раз все знают, то и спрос с тебя вдвое строже. — Корвин встал, его тень на стене заколыхалась (огромная и бесформенная). — Если бы ты просто разок облажался, но твой друг пошел наперекор моему прямому приказу, вы показали всем и каждому, что у «Воронов» нет дисциплины и уважения к старшим. Что у нас есть только шпана, которая не умеет ждать и лезет в драку с кулаками, когда нужны быть тиши воды и ниже травы.

Он кивнул Глебу, стоявшему у стены. Тот молча достал из-под верстака просмоленную лозу (короткую, толстую, с несколькими узлами на конце) — инструмент для воспитания ослушавшихся и провинившихся.

Первый удар получил Сенька. Глеб, не торопясь, смерил расстояние и нанёс три удара по оголенной спине пацана. Удары были резкими, отрывистыми, с глухим шлепком. Правда пока не до крови: до ссадин и синяков, которые будут ныть неделю. Молодой человек выдержал молча, только сжал кулаки и выгибался от каждого удара, с силой выдыхая воздух. После третьего он пошатнулся, но устоял.

Затем Корвин лично подошёл ближе и взял плеть у Глеба. Его племянник стоял, упёршись взглядом в пол, мощные плечи были напряжены как канаты.