— Ты должен быть примером для остальных, — сказал Корвин беззвучно, почти губами. — А не позорить брата своей матери.

Первый удар прозвучал громче, чем любой произведенный до этого Глеба: этот хлопок разорвал тишину. Крот дёрнулся всем телом, но не издал ни звука.

После Зорени, главе «Ворона» уже поступали намеки на его непрофессионализм, но все же информацию они тогда заполучили, а значит, технически задание было выполнено.

Второй удар — уже по вздувшейся полосе на спине.

Этот дурак четь не вызвал конфликт с одной из соседних банд и испортил с ними отношения на долго.

Третий, четвёртый. Корвин бил неистово, с мерной, безжалостной точностью, не пытаясь нанести увечье, но и не жалея своего племянника. Это была не пытка, это была демонстрация. Каждый удар был посланием всему «Ворону»: смотрите, вот цена глупости, вот цена того, чтобы ставить своё самолюбие выше дела банды.

Босс банды знал, что на самом деле случилось с бандой новичков «Братья Грязные Лапы» из района Ржавых Ключей, после их провала: ничего хорошего. Лишь тело одного смогли найти прогоревшим до костей, остальные исчезли бесследно. С хозяином Варфоломея, что платил хорошо, следовало вести себя осторожно, и, как не печально, он не с кем не мог поделиться этой информацией.

С дворянами вообще шутки были плохи, они занимают свои чины не просто так. Всё держалось не на деньгах, не на званиях и титулах, а на силе, тайнах и крови. Вся знать обладала какими-то своими секретами. К примеру, родовыми магическими техниками, что укрепляли тело или душу. Знали заклинания, что не преподавали в академиях. Или просто славились даром/талантом своей династии: чей-то род имел склонность к какой-то стихии, вроде воды или мог легко подчинять себя определенных магических зверей, вроде Энфилдов и так далее и тому подобное. Так что, не стоит думать о них, как о разодетых фарфоровых куклах, вся их власть держалась на определенной собственной силе и, обычно, все они были военнообязанными офицерами королевской армии.

Пятый удар. Василий, в конце концов, не выдержал и глухо крякнул на пятом ударе, но ноги его не подкосились. Он стоял, тяжело дыша, со спиной, на которой проступали тёмные полосы, уже начинавшие распухать.

Игла и Тишина наблюдали со своих мест у стены: их лица были каменными. В их взглядах не было ни злорадства, ни сочувствия: только холодное, профессиональное одобрение.

«Давно пора»

В их деле, где один неверный шаг означал петлю или лезвие в спину, дисциплина была не просто словом, это был закон выживания. Мягкость к своим — это слабость, которую почуют конкуренты и наниматели. Такой урок, выученный кровью и болью, запоминался надолго. Новичок Сенька теперь будет думать дважды, а то и трижды. А Крот… с Кротом было сложнее. Но теперь все знали, что родственная кровь не спасает от расплаты, это было справедливо.

Корвин бросил плеть на стол.

— Всё, с этим разобрались. Теперь — работа: Игла, Тишина — ко мне. Остальные — по местам. И чтобы я больше не слышал о самодеятельности и глупостях.

Он вышел и поднялся в своей кабинет, там Корвин сел обратно за свой стол, откинулся на спинку стула и потёр переносицу, его лицо снова стало просто усталым. Все остальные также покинули «пыточную», оставив парочку размышлять наедине о своих проступках. Наказание свершилось, порядок восстановлен. Но в воздухе, помимо запаха пота и страха, теперь висело что-то новое: тяжёлое, затаённое, как туго натянутая струна, которая может лопнуть в самый неожиданный момент.

Прошло пару дней. Пережитый урок чуть поостыл, как тлеющие угли, засыпанные золой. Но если угли внешне холодны, внутри они могут долго хранить жар. Так и у Крота с Саньком.

Они залечивали раны, но не те, что оставила плеть на спине: те быстро покрылись синюшными, потом желтоватыми пятнами и уже переставали сильно ныть при каждом движении. Душевные раны, уязвлённое самолюбие и унижение жгли некоторых куда сильнее. И лечили они их старым, как мир, способом: добрыми, а вернее, злыми порциями дешёвого пойла в одном из притонов, который держал на откупе сам «Ворон».

Воздух в низком, прокопчённом помещении был густым, как кисель, от испарений забродившего зерна, табачного дыма и немытых тел. Они сидели в углу за липким столом. Кроме них, было ещё двое: такие же молодые, крепкие, с тупыми и наглыми рожами хулигана из этого района. Они ещё не были приняты в банду, лишь крутились на подхвате, выполняя мелкие поручения и мечтая о настоящем деле. Их вступление, после истории с Саньком и Кротом, их публичной поркой, явно откладывалось на неопределённый срок. Это тоже добавляло горечи в общий котёл недовольства.

Саня, подвыпивший, сидел, уставившись в свою кружку. Он что-то мямлил сквозь зубы, его слова были сдавленными, как будто он давился ими:

— Да я… я сам дурак. Не надо было лезть. Шеф прав был… Я всех подвёл.

В его голосе сквозил не столько стыд, сколько растерянность и подавленность. До него урок, возможно, почти дошел. Но его признание прозвучало в неподходящем месте, в самое неподходящее время и компании.

Один шестерок Васька, широкоплечий детина с выбитым передним зубом, фыркнул:

— Слышишь, Вась? Твой орёл уже крылья сложил. После пары шлепков плетью, и уже твоего дядю на руках носит готов.

Другой, поменьше ростом, но с глазами, блестящими от алчности и глупости, добавил:

— Ага, если бы взяли нас сразу, а не этого салагу, ничего бы и не было. Мы б знали, когда пасть открывать, а когда молчать.

Эти слова, как раскалённое железо, ткнули в самое больное место Василия. Его пьяное, налитое кровью лицо исказила гримаса. Эго, и без того распухшее от обиды и чувства несправедливости, взорвалось новой волной ярости. Он не мог ударить шефа, не желал наказать самого себя за глупость, но был объект, на который можно было выместить всю эту кипящую злобу: Санька, а еще лучше тот самый старый хрыч, из-за которого всё и началось.

— Заткнись! — прохрипел Крот, с силой ударив кружкой по столу, пиво расплескалось. — Саня — наш! А этот… этот дымной ублюдок в своей башне… Ему надо бы мозги вправить и по-настоящему…

Идея, примитивная, пьяная и потому казавшаяся в его помутневшем сознании гениальной, созрела мгновенно: она была проста, как удар топором по двери.

— А что, парни? — Он оглядел своих собутыльников, и в его глазах вспыхнул азартный, туповатый огонёк. — Он там один, старый, хилый затворник, в развалине сидит. Какая у него там магия? Туман? Пф! Мы вчетвером, а если еще наших позвать, вшестером дверь вынесем одним плечом. Печать какую-нибудь сковырнём или артефакт этот дымной камнем разобьём. Ворвёмся внутрь, всё к чёртовой матери разнесём!

Он рисовал картину: они застают дряхлого мага врасплох, хватают его, давят. Он от страха всё выложит про эти самые, как там их, эм, «временные артефакты», о которых слушал Саня. И заодно…

Вася понизил голос, сделав его сладким от жадности:

— Книги у него, говорят, магические: целая библиотека. Одна такая книжонка — целый мешок серебра у перекупщиков в Теневом ряду. Мы и информацию добываем, и бабла срубаем за раз. И шефу докажем, что мы не лыком шиты! Что можем дело делать!

Саня поднял на него испуганный взгляд. Трезвая, ещё не добитая часть его сознания отчаянно сигнализировала об опасности.

— Вась… а если… если он не один? Если магия сильнее? Шеф же говорил, чтобы не лезть…

— Шеф! Шеф! — передразнил его Крот, его голос стал визгливым от злости. — Дяде главное, чтобы все сидели тихо и боялись! Старый он слишком стал, а мы реальным делом займёмся! Или ты, Саня, совсем тряпка? Неудачник? Трус и слабак, которого выпороли, и он даже пискнуть боится?

Двое шестерок тут же подхватили, их голоса слились в хор подстрекательства:

— Да брось, чего бояться-то? Старикашка один против нас четверых!

— Мужики должны вопросы решать по-мужски, а не по-бабьи отсиживаться!

Давление было слишком сильным. Саня, молодой, неуверенный в себе, уже однажды сломленный публичным наказанием, не смог устоять, тем более, что сейчас они могли с легкостью перекинуться и на него вместо старика. Его хрупкое раскаяние было раздавлено пьяной бравадой и страхом снова оказаться изгоем, «тряпкой» в глазах этой маленькой, но агрессивной стаи. Он опустил голову, его плечи сникли в знак капитуляции.