Врата, к которым мы приближались, были монументальным сооружением сами по себе: две огромные створки из чернёного дуба, окованные полосами толстой, местами покрытой ржавчиной, стали. Они были распахнуты, образуя тёмный, словно пасть, проём. По бокам — две массивные прямоугольные башни, также из серого камня, с узкими бойницами и площадками наверху, где маячили фигурки стражников, если бы я вообще мог их отсюда различить. Над аркой ворот висел большой, потемневший от времени герб Аргониса — пирамида, окружённая серебряными шпилями, и парящий энфилд.

Перед воротами выстроилась очередь: крестьянские телеги с овощами и сеном, несколько более богатых повозок купцов, группа паломников в простых одеждах, пешие торговцы с коробами за спиной. Всё двигалось медленно, под присмотром городской стражи.

Первую половину этого дня я с Сергеем провёл в двух словах так: баснословная для простолюдина трата денег. Утром, когда пахло хлебом и остывавшей за ночь пылью, мы с ним въехали в город через ворота: те же, что и несколько дней назад. Стража на этот раз пропустила нас почти молча, лишь бросив привычно-скучающий взгляд на повозку и безмолвного зверочеловека на облучке. Мы направились прямехонько в квартал городской администрации, что лепился к подножию колоссальной цитадели. Там, в лабиринте однообразных глиняно-кирпичных стен с тёмными дверьми и крошечными решётчатыми окнами, находился нужный нам кабинет.

Марк Серов, писец, был худым человеком лет тридцати с водянисто-голубыми глазами, которые имели привычку всё время куда-то скользить, будто он подсчитывал про себя чей-то несуществующий долг. При виде нас он смерил меня универсальным взглядом чиновника, оценивающим лишь потенциальную хлопотность просителя. Марк кивал, доставал из ящика стола толстую книгу реестров, покрытую нестираемым слоем жирных отпечатков пальцев и затекшими кляксами чёрных чернил.

— У Скалза очередь, молодой человек, — процедил он, водя по колонкам обломком гусиного пера. — Но для знакомого Василия Фёдоровича… найдём окошко. Через неделю. Итоговая стоимость, с учётом срочности и особых требований к укреплению, составит… давайте считать…

Он называл цифры в серебряниках, я переводил в злотые в уме. Учитывая, что я хотел магистра земли в ближайшие пару дней, выходило не дёшево. В итоге, после того как Марк «сделал скидку», «учёл фактор Василия и сократил административные издержки», а также учёл своё вознаграждение, общая сумма застыла на отметке, эквивалентной двум золотым монетам. Деньги я отсчитал прямо при нём, почувствовав привычное сжатие в груди, когда тяжёлые, тускло блестящие кружки золота один за другим переходили в его костлявую, но ухоженную ладонь. Он тут же составил два документа: один — официальный запрос на услуги магистра Скалза, другой — разрешение на производство работ на участке под номером такой-то. Оба были скреплены не печатью, а чьей-то личной подписью, которую я не стал разбирать. Главное — всё было в рамках закона, и никаких устных договорённостей (если не учитывать «премию» чинуши). Положив в папку с документами приходный ордер, он пожелал нам успехов с таким видом, будто мы только что купили у него право дышать городским воздухом ещё на полдня.

С этим чувством (смесью облегчения и лёгкого омерзения от необходимости платить за всё коррупционный процент) мы отправились на главный рынок самоцветов и ювелирных материалов, который ютился в тени уже не самой пирамиды, а одного из малых храмов, посвящённых Агнберу, божеству огня и горна.

Кристалл в небе горел ослепительным бело-жёлтым пламенем. Светильник Аргониса работал на полную, и город, казалось, таял в мареве жара. Был полдень наглухо раскалённого дня.

И тут я с головой нырнул в мир, описанный в «Симфонии камней». Благо тут в тени было не так испепеляюще. Рынок был не единой площадью, а скорее гигантской, шумной, вонючей пчелиной сотой, где каждая ячейка — это прилавок, лавчонка, лоток или просто разложенный на грязном холсте товар. Воздух гудел от хриплых голосов торговцев, лязга инструментов, перестука каменных заготовок, и был пропитан запахами: едкой пыли от абразивных порошков, пота, масла, стоячей воды из фонтана и сладковатого дыма жаровен с жареными каштанами.

Я достал из сумки «блокнот» с зарисовками и пометками, которые сделал накануне, и погрузился в процесс. Сергей шагал за мной как тень, но я видел, как его нос и уши всё время подрагивали, пытаясь уловить в этой какофонии запахов нечто угрожающее или просто интересное.

Сначала я искал яшму. Не ту кривую булыжную гальку, которую мы находили у речки в Зорени, а настоящие, сортированные куски для ювелирной работы. Яшма здесь была повсюду. На одних прилавках она лежала пластами и блоками размером с голову человека, бесформенная, с тусклой, окисленной коркой. Это был дешёвый материал для резчиков-камнерезов и изготовителей мозаики. На других — уже расколотая на куски помельче, некоторые даже с набросками будущих форм, очерченными мелом: округлые кабошоны для перстней, овальчики для серёг, плоские пластинки для кулонов. Цветов было неимоверное количество: от грязно-жёлтых и кирпично-красных до глубоких, почти чёрных вишнёвых тонов с причудливыми чёрными или белыми прожилками, похожими на карту подземных рек или разветвления грибницы.

Я приценивался, сравнивал. Один торговец, похожий на дохлую птицу с запавшими глазами, предлагал разнокалиберную яшмовую крошку в мешке за горсть медяков — её можно было просеять и выбрать более-менее ровные камешки. Но я помнил наблюдение: мелкие предметы принимали метки легче, да и «духи», как я их мысленно называл, предпочитали качество. Нужны были именно подготовленные, отполированные одним краем или хотя бы ровно отколотые кусочки. В конце концов я нашёл торговца-лигура, существо с чертами человека и льва, который продавал «наборы для начинающих ювелиров». Редкость для Аргониса, тем более, он не был рабом. Быть может слуга? Или это его собственный бизнес? Однако я тут не затем, чтобы пялиться и распрашивать его о личной жизни. У него были десятки штук яшмы разного цвета, но уже сглаженных, размером от ногтя мизинца до крупной фасоли. Цена была соответствующая, но тут уж я решил не экономить на материале. Я отобрал десяток самых лучших: с насыщенным цветом, минимальным количеством трещин и интересным рисунком. Это обошлось мне в часть имеющейся у меня суммы.

На сцене рынка главными героями стали, конечно, другие камни. Те самые, чьи описания в «Симфонии» были подёрнуты мистическим флёром и обещанием власти над тонкими материями. Именно на них я и сосредоточился, сжимая в руке «блокнот» с аккуратными записями:

— Гранат (пироп, альмандин): камень крови, силы воли, твёрдости духа. Ассоциации: огонь земных недр, внутренняя мощь, несгибаемость. Цвет: густо-красный, буро-красный, иногда с фиолетовым отблеском. Для меток, связанных с силой, выносливостью, защитой от изнеможения.

— Хризолит (перидот): камень солнечного света, ловкости ума и тела, ясности восприятия. Ассоциации: первые лучи зари, скорость мысли, точность движений. Цвет: оливково-зелёный, жёлто-зелёный, с лёгким маслянистым блеском. Для меток ловкости, скорости реакции, проницательности.

— Рубин (корунд): камень страсти, жизненной силы, царственной власти. Ассоциации: сердцевина плода, застывшая кровь дракона, пламя в глубине камня. Цвет: кроваво+красный, пурпурно+красный. Для меток усиления харизмы, воли к победе, возможно, для очарований, связанных с прямым усилением физических параметров в моменте.

— Огненный опал: камень Агн’Бъйора (Агнбера), божества огня и изобретений. Ассоциации: пляшущее пламя, игра света, творческий порыв, разрушение старого для рождения нового. Цвет: оранжево-красное тело с всполохами зелёного, синего, жёлтого внутреннего свечения. Ключевой камень для моих экспериментов с магией огня. Упоминалось, что вставки из такого опала могут облегчать контроль над пламенем для кузнецов и пиромантов.