И Элиас с его талантом мог жить припеваючи, просто копируя книги на продажу для богатых коллекционеров или для других академий. Но он не жил припеваючи. Старик жил здесь, в этом доме, вросшем в скалу (колонну пирамиды), в квартале, который был далеко не самым богатым. Его одежда была старой и потрёпанной, его лаборатория заполнена не дорогими инструментами, а собранными по крупицам бывшими в употреблении приборами, часто даже сделанными своими руками. Он жил чуть ли не в трущобах, в одиночестве, полностью поглощённый своими идеями, которые никто, кроме него, не считал ценными.

По идее, такого ценного мыслителя, с его уникальным талантом копирования, с его глубоким, неортодоксальным пониманием магии, надо всячески беречь и финансировать все его исследования. Но Элиас Зольник жил чуть ли не на задворках магического мира, отвергнутый и забытый всеми.

— Как и идеи автора книги (коим уже за три века), что ты недавно изучал целую неделю, — его голос стал более суровым, — многие идеи вашего покорного слуги также посчитали еретическими, ошибочными и оскорбительными. Я всегда имел проблемы с коммуникацией, дипломатией и политикой. Да и связей особых не было: я не родился в знатной семье, не принадлежал к какой-либо могучей гильдии. Моя ценность была в знаниях, в понимании… но это ценность, которую легко игнорировать, если ты не умеешь красиво говорить или не имеешь покровителей.

Он сделал паузу, его глаза снова устремились в прошлое.

— Я перешел дорогу некоторым влиятельным людям, которые мыслили слишком консервативно и догматично. Я высказывал свои теории в узких кругах, критиковал стандартные учебники, предлагал альтернативные объяснения для классических заклинаний. Это восприняли как опасность, как угрозу устоявшейся системе и авторитету некоторых персон. Академия, чтобы избежать проблем и замять конфликт, уволила и отреклась от меня. Официально — за «нарушение правил архива» и «неподобающее поведение». Неофициально… чтобы я не «смущал» студентов и не «подрывал» авторитет преподавателей. — На секунду повисла тишина.

— Так я и оказался тут, — завершил он, с горькой усмешкой указывая на хаос вокруг. — Но свои изыскания не забросил. И чародейская дымка, и другие защитные механизмы — это всё вынужденная мера. Не для защиты от других магов или злых сил. Для защиты от воров, которые могли украсть мои книги на продажу. Знания здесь — это единственное, что у меня есть. И они слишком дорогие, чтобы позволить какому-нибудь голодному оборванцу из соседнего квартала вынести их и продать за несколько десятков серебряников в ближайшей таверне.

Мы стояли в тишине, среди этого огромного храма знаний, созданного одним, отвергнутым человеком. Запах старых книг, пыли и горьких трав казался теперь не просто атмосферой лаборатории, а атмосферой целой жизни, посвящённой поиску истины в мире, который предпочитал удобные сказки.

Это была грустная история. Я смотрел на седого, сутулого старика в его потрёпанном халате, его одинокую фигуру среди гор книг его собственного изготовления. Как я понял, у него не было ни жены, ни детей, ни настоящих близких друзей, которые заходили бы просто так, попить чая и поговорить о жизни. Не было наследников, кому он мог бы передать всё это богатство: ни материальное, а куда более важное: знания, мысли, мечты, вопросы, на которые он потратил всю жизнь.

Что я тут мог сказать? Стандартные, избитые слова: «Это грустная история, мне вас очень жаль»? Они звучали бы пусто и фальшиво, как формальная любезность, не затрагивающая сути. Такая банальность не стоила бы даже попытки. Она бы лишь подчеркнула его одиночество и моё бессилие.

Поэтому я отбросил эту мысль. Вместо этого я улыбнулся, не жалостливо, а уверенно: с искоркой того самого азарта исследователя, который, казалось, мы только что с ним разделили. Моя улыбка должна была быть не утешением старому человеку, а предложением товарища по оружию.

— Давайте-ка, почтенный коллега Элиас, оформим и отполируем нашу первую совместную работу, — сказал я твёрдо, указывая на лежащие на столе черновики. — Ту самую: «О неразрывной связи источника и состояния: к вопросу о сущности пламени». Превратим её из кучи исписанных листов в настоящий, пусть и небольшой трактат. С чистыми копиями, аккуратными схемами, чёткими формулировками. Придумаем, может, название покороче, поэффектнее. Что-то вроде… «Рождение Пламени: Агент и Энергия» или «Огонь как процесс». А после…

Я сделал театральную паузу, давая ему время представить, и продолжил, поднимая палец вверх, как бы намечая план действий.

— … после, через ваших немногочисленных, но всё же существующих и уважающих вас контактов, попробуем её распространить. Может быть, Скалзу отправим экземпляр? Или кому-то из тех старых знакомых в Академии, кто ещё не окончательно скатился в болото догм. Пусть наши идеи пойдут в массы. А вдруг получится? Вдруг найдётся ещё один, два, десять умов, которые увидят в этом не ересь, а ключ? Ключ к новому пониманию, к новым возможностям в магии, к экономии сил и большей стабильности.

Я сделал шаг ближе к столу, положил ладонь на стопку черновиков, ощущая шершавую, местами прожжённую пеплом бумагу под пальцами.

— Даже если не получится, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза, — даже если нас снова назовут сумасшедшими, а трактат выбросят в печку… хоть кого-то это заставит задуматься, хотя бы на мгновение. Или, что ещё лучше, попробовать наши идеи на практике. Один такой практикующий, усвоивший принцип и добившийся успеха благодаря нашему трактату, стоит десятка голословных критиков. Не всякая идея может быть принята сразу, Элиас. Но вода камень точит: наши идеи не должны пылиться в одном единственном книжном шкафу, каким бы большим и защищеным он ни был. Они должны выйти наружу. Наши идеи, они должны… дышать и развиваться.

Затем я отвёл взгляд на черновик, который он мне дал, и добавил более практично, но с тем же энтузиазмом:

— Я обязательно внимательно прочитаю от корки до корки этот черновик, разберу каждую схему, проанализирую каждое обоснование. А после вернусь к вам и выскажу своё мнение о содержании, о структуре, о возможных пробелах или местах, которые можно усилить. Мы ведь соавторы, верно? Так что, будем работать над текстом вместе. Что вы на это скажете? Готовы ли мы не просто копаться в теориях и гипотезах в четырёх стенах, а попробовать… ну, хоть немного, пошатнуть устои этого дряхлого консервированного мира?

Я замолчал, давая ему возможность ответить. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием кристаллических ламп. Я смотрел на старого библиотекаря, ожидая его реакции: увидит ли он в моих словах наивность мальчишки, слишком много на себя берущего, или же ту самую искру, партнёрство и цель, которая, возможно, давно угасла в его одинокой жизни, посвящённой титаническому, но безвестному труду.

Элиас Зольник слушал меня. Сначала он стоял неподвижно, глядя на меня своими серыми глазами, в которых читалась усталость и скепсис, накопленный за десятилетия пребывания в этом каменном склепе собственных изысканий. Потом что-то дрогнуло в уголках его рта. Не усмешка, не гримаса: скорее что-то вроде странной, хрупкой надежды. Его взгляд медленно опустился на черновик, на мою руку, лежащую поверх его записей. Он вздохнул: глубоко, воздух выходил из его груди со свистом, словно из старого меха, и в этом звуке слышались все те годы, все те неудачи и разочарования.

— Шатать устои, — проговорил он наконец, голос его был тихим, но в нём уже не было горечи. Был… интерес. Здоровый, живой интерес, подогретый моими словами. — Какие громкие слова для тринадцатилетнего паренька. Ты либо очень наивен, либо… очень смел. Или и то, и другое вместе.

Он оторвался от стола, прошёл несколько шагов вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам книг. Его движения были задумчивыми, почти нежными.

— Редкий дар, — сказал он, скорее самому себе. — У тебя есть редкий дар, Яр Громов. Дар не только понимать, но и… убеждать, вдохновлять, видеть не то, что есть, а то, что могло бы быть. Это ценнее многих магических талантов, это то, чего мне всегда не хватало.