Стук в массивную дубовую дверь, обитую тёмной кожей с медными заклёпками, прозвучал негромко, но отчётливо, нарушив монотонный треск огня. Мужчина не вздрогнул, не обернулся. Его веки лишь слегка приподнялись.

— Войди, — прозвучал его голос: низкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой.

Это был голос человека, привыкшего, что его слушают, и не повышающего тон, чтобы быть услышанным. В нём была сталь, прикрытая шёлком.

Дверь открылась без скрипа, на отлично смазанных петлях, и пропустила внутрь мужчину постарше. Слуга вошёл бесшумно, по-военному чётко, и сразу же закрыл дверь за своей спиной. Он остановился в трёх шагах от кресла, приняв стойку «смирно», руки по швам. Его высокая, худощавая фигура в потёртой, но безупречно чистой кожаной кирасе поверх короткой кольчуги казалась инородным телом в этой уютной богатой комнате. Он принёс с собой запах прохладного вечернего воздуха, кожи и лёгкий оттенок конского пота.

Лицо этого солдата было картой былых сражений и тяжёлой службы. Седеющие виски, глубокие морщины у глаз, жёсткая щетина на щеках. Длинный, грубо заживший шрам пересекал правую бровь уходил в волосы, чуть оттягивая веко, что придавало его лицу постоянное выражение лёгкого, усталого прищура. Его собственные глаза, серые и выцветшие, как старая сталь, смотрели не на хозяина, а куда-то в пространство над его правым плечом: отработанная годами привычка подчинённого.

— Добрый вечер, господин барон, — его голос был именно хриплым, не просто низким.

Хрипота шла из глубины, след старой травмы горла, возможно, от удара или удушения. Он склонил голову, не кланяясь в пояс: поклон был коротким, уважительным, но без подобострастия.

Барон наконец оторвал взгляд от камина и перевёл его на потревожившего его покой. Холодные карие глаза скользнули по фигуре слуги, будто проверяя, всё ли в порядке.

— Докладывай, Варфоломей, — сказал дворянин, отхлебнув вина. — Раз уж явился, не просто же так ты пришёл пожелать мне приятного вечера? — Вопрос был задан мягко, почти лениво, но в нём явственно звучало ожидание сути: хозяин не терпел пустых визитов.

Варфоломей выдохнул, но его грудь почти не дрогнула.

— Есть подвижки по делу о временных артефактах, господин: новости по поводу рыжего мальчишки, Громова. Брови барона почти незаметно поползли вверх. Он отставил бокал на столик, аккуратно поставив его на медное подстаканное кольцо. Пальцы сложились в замок на его животе.

— Продолжай.

Солдат начал доклад, глядя в ту же точку над плечом своего хозяина. Слова его были отчётливы, лишены эмоций, как строчки в служебном рапорте.

— Наблюдение за хутором, приобретённым на имя Яра Громова, прямых улик не дало. Участок очищен, идёт активное строительство. Два здания: жилой дом и что-то похожее на мастерскую, побольше. Работу ведёт бригада Прохора, известная в узких кругах. И… привлечён магистр земли Скалз.

Барон медленно кивнул. Скалз был известной и дорогой фигурой на своем уровне силы. Использование его услуг само по себе говорило о серьёзных затратах, намерениях и, возможно, связах.

— Источник средств пока не ясен, — продолжал Варфоломей. — У парня откуда-то возникло очень много золота: на покупку трёх акров за стеной, даже далеко, на строительство, на мастера… Сумма значительная. Также он приобрёл двух рабов. Девочку-фелида, примерно десяти лет: цель покупки неясна. И серого волколюда, молодого, в качестве охранника или рабочей силы.

Варфоломей сделал небольшую паузу, его прищур стал чуть заметнее.

— Из-за последнего наблюдение было осложнено: звериное чутьё и обоняние дали о себе знать. Пришлось соблюдать максимальную дистанцию, использовать подветренную сторону. Многое могло ускользнуть от глаз лазутчика из «Ворона».

Барон принял эту информацию молча: его лицо оставалось непроницаемым. Он снова взял бокал, покрутил его, наблюдая, как свет от камина играет в бледно-золотистой жидкости.

— И что же Варфоломей? — спросил он тихо. — Кроме денег и рабов?

— Недавно удалось установить один важный маршрут, — голос воина стал ещё суше. — Яр Громов совершил визит и не один в Квартал Алхимиков. Конкретно: в дом некоего Элиаса Зольника.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием полена. Барон перестал крутить бокал.

— Зольник… — протянул он задумчиво. — Это имя словно мне что-то говорит.

— Бывший библиотекарь Королевской Магической Академии, господин, — тут же предоставил справку Варфоломей. — Уволен с позором… лет пятнадцать-шестнадцать назад. Причина: распространение еретических измышлений. Также он перешёл дорогу некоторым знатным персонам и авторитетным религиозным деятелям. Дело было громкое, но его постарались замять. Сам он по факту: теоретик, учёный. Специализация — стихия огня. По слухам, после увольнения стал затворником, аскетом. Но ходят и другие слухи… о том, что у него дома собрана огромная, возможно, уникальная коллекция магических, алхимических и философских трактатов. И что он до сих пор занимается… своими изысканиями: теми самыми, за которые его когда-то выгнали.

Барон Лествицы медленно отпил вина, его взгляд ушёл вдаль, за пределы комнаты, будто он листал в памяти старые досье.

— Затворник-еретик с библиотекой… и склонностью к пиромантии, — произнёс он наконец, расставляя смысловые акценты. — И к нему наведывается наш юный герой, внезапно разбогатевший настолько, что может нанять Скалза…

— Подытожим: ты думаешь, Варфоломей, что этот Зольник вполне подходит под роль нашего загадочного мастера-кузнеца? Того, кто мог разработать собственную, неизвестную никому технику зачарования, выковать те самые временные артефакты, бронзовые перстни, что всплывали на аукционах купца Василия… и, возможно, обучить азам этой техники своего… любознательного ученика? Мальчика, который теперь играет в самостоятельного хозяина у леса?

Варфоломей кивнул один раз и резко.

— Всё сходится, господин: мотивы, знания, изоляция. Характер Зольника — он мог отказаться от официального пути, уйти в тень, чтобы работать над чем-то своим. А мальчик… мог быть подмастерьем, случайным посредником.

Барон задумался. Он откинулся в кресле, и тень от его профиля гигантским силуэтом легла на книжные полки. Его пальцы начали барабанить по подлокотнику: единственный признак внутренней работы мысли.

— Да… вроде бы всё сходится, — тихо произнёс он, будто размышляя вслух. — Старый мастер, что что-то забыл в глуши вроде Зорени, молодой помощник, обеспечивающий связь с миром… Но… всё равно что-то тут не то. Словно кусок пазла не на месте, или мы смотрим на картину, нарисованную кривым зеркалом. Слишком… аккуратно? Или, наоборот, слишком нелепо? Мальчик, рабы, стройка на виду у всех… Если это тайный мастер, то он крайне беспечен. А если это маска… то для чего? Что мы упускаем, Варфоломей?

Слуга молчал. Он был солдатом, а не стратегом. Его дело — добыть факты, а складывать их в картину было делом барона. Впрочем, вопрос все равно был не к нему, дворянин скорее задавал его сам себе.

Минута тишины растянулась. Барон вздохнул, и это был первый за весь разговор звук, выдавший в нём усталость.

— Однако, — сказал он, и в его голосе вновь появилась привычная твёрдость, — сидеть и гадать — занятие для поэтов и неудачников. У нас есть нить: Элиас Зольник. Он — ключ. Возможно, тот самый ключ, который отопрёт дверцу к этой тайне.

Барон выпрямился. Его глаза снова стали холодными и решающими.

— Поручаю тебе следующее: найди людей. Не тех головорезов, что провалили прошлый раз в деревне. Нужны… деликатные, способные на разговор. Можешь обратиться к тому же Корвину из банды «Ворона». Но скажи, что нужны специалисты по налаживанию контактов и разведке: тихие, умные, убедительные. Пусть нащупают почву вокруг Зольника. Узнают его распорядок, привычки, слабости. Возможно, старый учёный, сидящий в своей башне из книг и идей, сам охотно захочет с нами сотрудничать. За соответствующее вознаграждение, разумеется. Нам нужны его знания, его методика. Или, на худой конец, чёткое понимание.