Фелид не выпрыгнула сразу: она замерла в позе готовности, присев на корточки. Её уши, чёрные с кисточками, развернулись как локаторы, сканируя каждый шорох, каждый вздох. Девочка медленно выдохнул.

Затем она двинулась. Не рывком, а плавно, как вытекающая тень. Одна ладонь зацепилась за порог клетки, когти не были выпущены. Кэтфолк осторожно поставила ногу на землю за пределами клетки. Земля все еще была теплой после дневного зноя.

Я не дышал, Аня тоже замолчала. Сергей лишь чуть наклонил голову, изучая её движения звериным чутьём.

Наконец девочка вышла из клетки полностью. Она оказалась ещё меньше, чем я представлял. Её тело было худое до болезненности, ребра выпирали под дырявой накидкой. Эти лохмотья того, что когда-то было рубахой и штанами, висели на ней мешковатыми тряпками. Чёрный пушистый хвост осторожно вытянулся за ней, не касаясь земли.

Фелид не бросилась бежать в лес, она обернулась и вновь посмотрела на нас: сначала на меня, потом на Аню, затем на Сергея. Далее её желтые глаза медленно обошли всю открытую площадку: готовый дом с крышей, тёплый свет в слюдяном окне первого этажа, где мы уже успели зажечь масляную лампу на столе; недостроенную ещё мастерскую; тлеющие угли нашего вечернего костра; серебряную ленту речки, уходящей в пруд, а после в куда-то лес. После девочка закрыла глаза и выпрямилась, всё это обнюхивая: её ноздри вздрагивали, улавливая запахи свежего дерева, глины, дыма, человеческого пота, шерсти Сергея, запах жареной и вареной еды, который всё ещё витал в воздухе. Так прошло какое-то небольшое время.

Затем она сделала шаг. Не к лесу, а к дому. Кэтфолк двинулась боком, крадущимся шагом, держа нас в поле зрения. Она подошла к деревянной кружке с водой, которую мы поставили на пеньке. Присела на корточки, не отрывая от нас глаз, взялась руками за деревянную емкость и опустила мордочку. Её тонкий чёрный язык ловко лакал воду — быстро, жадно, но с какой-то врождённой кошачьей грацией. Потом она снова посмотрела на нас.

Я медленно, чтобы не спугнуть, опустился на одно колено, уменьшив свой рост. Аня последовала моему примеру, присев на корточки рядом. Сергей остался стоять, но расслабил плечи, опустил руки по швам.

— Вода чистая, — тихо сказал я. — В речке тоже и прудик тёплый.

Она не ответила, девочка оторвалась от кружки и медленно, всё тем же крадущимся шагом, двинулась вдоль стены дома, исследуя пространство. Она подошла к открытой двери, заглянула внутрь. В комнате горела лампа, стоял новый дубовый стол, скамьи. Там было тепло и уютно.

Фелид задумалась, её хвост нервно подёргивался. Потом она резко повернулась и, словно приняв какое-то решение, метнулась в сторону леса.

Сердце у меня ёкнуло, Аня ахнула. Но кэтфолк пробежала всего метров десять, до самой кромки зарослей у пруда. Там она замерла, слившись с вечерними тенями. Мы потеряли её из виду на несколько долгих секунд. Потом в темноте мелькнули золотые зрачки. Она сидела там, в высокой траве, наблюдая.

— Не ушла, — прошептал Сергей, его голос был низким, спокойным. — Смотрит и оценивает.

— Да, — согласился я, поднимаясь. — Оценивает.

Мы дали ей время. Я подошёл к потушенному у дома очагу, подбросил несколько сухих веток на угли, раздул пламя. Огонь вспыхнул, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены дома и на землю. Свет достигал даже до той кромки зарослей камыша и кустов, где девочка пряталась у пруда. Я сел на бревно у дома, которое служило нам скамьёй. Аня села рядом, прижавшись ко мне плечом. Сергей уселся по-своему, по-волчьи, на землю, поджав ноги.

Я достал из сумки, что стояла рядом, три спелых яблока, из тех запасов, что мы взяли с собой на первое время. Одно отдал Ане, одно — Сергею, третье оставил себе. Я откусил кусок: хруст был громким в вечерней тишине. Далее я сходил за очищенным окунем, что Аня купила сегодня раним вечером в городе. Насадил его на палку и поставил готовиться на кострище. Затем взял еще парочку и повторил.

Мы сидели над небосводом, что чернел прямо на глазах и обживался своими голубыми огоньками, ели яблоки, изредка перебрасываясь короткими, тихими фразами о том, что ещё нужно сделать завтра, о том, как здорово, что у нас теперь есть настоящие кровати. Мы не смотрели прямо в сторону леса и пруда, мы просто были здесь, были дома, отдыхали после насыщенного дня.

Прошло, наверное, полчаса, пока я пару раз перевернул рыбы на полчках. Тени стали длиннее, звёзды даже на востоке темного неба уже начали загораться в полную силу. Наш маленький гость из леса всё не появлялся.

А потом, совершенно бесшумно, она возникла на краю света. Девочка вышла из теней и села прямо на землю, в трёх метрах от нас, уставившись на огонь. Её золото-янтарные глаза отражали пламя, превращаясь в два маленьких колеблющихся солнца. Она сидела, поджав под себя тонкие ноги, обхватив колени руками. Её чёрный мех теперь выглядел чуть менее взъерошенным. Фелид всё ещё была настороже, но поза была более расслабленной, не готовой к мгновенному бегству.

Я медленно протянул руку к костру, где один из окуней уже явно был готов. Взял его и так же медленно воткнул в землю на середину расстояния между нами и кошкодевочкой.

— Это тебе, — сказал я очень тихо. — Если хочешь.

Она не двинулась с места, только её нос задрожал, улавливая запах. Её взгляд перешёл с огня на рыбу, потом на меня, потом снова на рыбу. Голод был сильнее страха. В её положении это было очевидно. Но она ждала, ждала, пока мы отвернёмся или хотя бы я отойду обратно

Огонь в костре уже почти погас. Я кивнул Ане и Сергею: мы все трое встали, взяли пару оставшихся готовых рыбёх и, не глядя на неё, направились к дому. Я также взял с собой и одеяло из серой овчины, чтобы завтра попросить Аню его постирать. После придержал дверь, пропустил Аню внутрь, зашёл сам. Сергей зашёл последним, но не закрыл дверь до конца, оставив небольшую щель. Мы встали в глубине комнаты, в тени, откуда было видно площадку перед домом через ту самую щель и через слюдяное оконце.

Кэтфолк сидела неподвижно ещё с минуту, сканируя пустое пространство. Потом, быстрым, почти невидимым движением, она метнулась к рыбе. Она не села есть на месте. Схватив рыбу вместе с палкой, она отпрыгнула назад, к самому краю света от костра, и там, присев на корточки спиной к лесу, начала есть. Девочка ела с жадностью, но не как собака, а как кошка: быстро, отрывая мелкие кусочки острыми клыками, глотая почти не жуя. Она следила за всеми направлениями, её уши вращались, улавливая каждый звук. Когда рыба была съедена до хребта, она тщательно облизала палочку, потом свои пальцы, вычищая каждый коготок.

Потом фелид снова замерла, уставившись на дверь дома, за которой, она поняла, что мы стоим и наблюдаем. Её золотые глаза всё также светились в темноте.

Я глубоко вздохнул и отошел. Мы с Аней и Сергеем ещё немного посидели за столом при свете лампы, доедая пару поджаренных окуней на троих (нам с сестрой хватило и одной рыбы на двоих).

Вскоре я и Аня поднялись на второй этаж. Четыре небольшие комнатки под самой крышей были ещё практически пусты. В каждой стояла простая, но крепкая деревянная кровать с грубоватым, но чистым шерстяным одеялом и холщовой простыней поверх матраса. Запах свежего дерева, сена и сухих трав витал в воздухе. Надо будет попросить Аню купить несколько пар постельного белья из хлопка в ближайшее время.

Я выбрал комнату ближе к лестнице, с окном на восток, к будущему рассвету. Аня взяла смежную, через тонкую перегородку из двух рядов досок, набитых всяким пухом, сеном, мхом, камышом и сушеными травами. Мы почти не разговаривали: усталость, накопившаяся за эти безумные дни, навалилась на нас тяжёлым, тёплым одеялом, просьба на счет овчинного одеяла/покрывала из клетки подождет и до завтра. Я откинул его в угол комнаты, затем скинул сапоги, снял пояс с сумкой и моим мечом и аккуратно сложил их на пол у кровати. Снял и тяжёлую бронзовую «кольчугу» из сотен звеньев под рубахой, почувствовав, как тело вздохнуло с облегчением. Положил её рядом с мечом, в пределах досягаемости руки. Также снял и амулет огня и все остальное кроме нижнего белья.