Если задуматься, то мой охранник был гораздо больше похож на зверя, нежели кошкодевочка. У него был мех на руках и ногах, к примеру, а наша «соседка» в камышах больше была похожа на обычную худую девочку с белой кожей. Выдавал её лишь пушистый хвост, ушки и глаза, а, ну и еще когти, когда она была намерена их использовать. Интересно, надо бы поскорее раздобыть какую-то книжку по зверолюдям и другим расам обитающих в мирах-осколках.

Мы повернули на майдан работорговцев. Отсюда было даже ближе, чем из «Золотого Якоря». Узкая извилистая улочка вывела нас на знакомую грязную площадь, окружённую высокими, мрачными складами. Воздух здесь всегда был густым, тяжёлым: смесью человеческого пота, животного страха, ржавчины и едкой химической горечи, исходившей от помещений, где колдуны накладывали и переписывали печати.

Когда мы приехали, оказалось, что большинство рабов-зверолюдей уже продали. Площадь, ещё пару недель назад кишащая клетками и несчастными, теперь казалась полупустой. Несколько одиноких клеток (усталыми, опустошёнными мужчинами и женщинами из Империи Вечного Рассвета) стояли в тени под навесом. Торги шли вяло; пара купцов в дорогих, но запачканных в кафтанах лениво торговалась. Не было того гула, того напряжения, что царило здесь в день, когда мы купили Сергея или девочку-кэтфолка.

Новой партии рабов, как пояснил один из надсмотрщиков, грузившим пустые клетки на телегу, ждали лишь завтра-послезавтра. «Караван с юго-востока задерживается, погода в перевалах», — буркнул он, не глядя на нас.

Тем не менее, мы с людоволком осмотрели остатки, раз уж мы все равно оказались здесь. Нам повезло, что больше детей мы не встречали: пустые взгляды взрослых были тяжелы, но детская беспомощность и страх, запечатанные в ржавых прутьях, оставляли на душе другой, гораздо более едкий осадок.

И тогда я увидел его: в самом дальнем углу площади, в тени высокого кирпичного склада, стояла одна-единственная клетка, более массивная, чем другие. И внутри неё сидел он: зелено-серый ящеролюд. Тот самый, которого я видел тут в предыдущее своё посещение. Он сидел на корточках, плотно прижавшись спиной к задней стенке клетки: длинный мощный хвост, покрытый крупной ромбовидной чешуёй, обвивал его ноги. Опущенная голова была словно удлинённая, с выраженным гребнем из спинных пластин, начинавшимся у лба и тянувшимся по позвоночнику до кончика хвоста. Глаза были закрыты: он казался не спящим, а погружённым в глубокое, почти медитативное отрешение. Его кожа (вернее, чешуя) переливалась тусклыми оливково-серыми и болотно-зелёными оттенками. Он был крупнее Сергея: шире в плечах, массивнее в кости. Мускулы, обрисованные под плотной кожей, говорили о силе, не растраченной даже в неволе. На плече, там, где у Сергея был серебристый узор, у ящеролюда сиял другой знак — сложная печать, выполненная в ледяных, голубовато-белых тонах.

Торговец, присматривавший за этим уголком, заметил мою заинтересованность. Это был другой человек, не тот толстый весельчак, что продал нам девочку. Этот был сухопар, с лицом, изрезанным морщинами и шрамом от уха до уголка рта, одет в потёртый, но добротный кожаный фартук поверх простой рубахи. Его глаза были маленькие, чёрные и быстрые. Он подошёл, потирая руки.

— Присматриваетесь к редкому экземпляру, юный господин? — голос у него был скрипучий, но в нём чувствовалась привычная уверенность продавца. — Лизард чистокровный, из касты воинов западных земель Империи, штука первоклассная.

Я кивнул, не отрывая взгляда от клетки. Ящеролюд не пошевелился.

— Говорят, лизарды, они же драконоиды и людоящеры, все славятся своей устойчивостью к огню, — начал я, вспоминая обрывки знаний из слухов.

Торговец оживился.

— Верно, верно! Унаследовали от далёких пращуров-драконов, не иначе. Жар печи или пекло июльского дня для него — что для нас тёплая ванна. Шкура не горит, однако, — он понизил голос, делая вид, что делится важным секретом, — за всё надо платить.

— Я также слышал, что у них и слабость к холоду есть.

— Все верно, юный господин крайне эрудирован. Мороз для них — смерть. Потому на нём и печать особенная, видите? Знак льда. Не просто ограничивает болью, но и… охлаждает, делает крайне вялыми, если что. Лучшие имперские чародеи постарались.

Он заметил, как я разглядываю массивное телосложение раба.

— Кроме того, этот подвид лизардов славится, скажу по секрету, не только силой: регенерация у них быстрая — царапины и не глубокие резанные раны затягиваются прямо на глазах, можем даже проверить прямо сейчас, если хотите.

— Нет, спасибо, это будет излишним.

— И устойчивость к токсинам, ядам… Пищу почти любую переварят, отравленная и грязная вода никак на него не повлияют, разве что заснет ненадолго. Мечта для опасных походов или… для работы с летучими веществами, — он многозначительно подмигнул, намекая на алхимиков.

— Потому цена и такая высокая, — заключил он, выпрямляясь. — Десять золотых. Но для такого знающего покупателя, как вы… можем договориться.

Десять золотых, а у меня с собой было лишь семь. Но тёмному коммерсанту лучше об этом не знать. Вместо этого я спросил, глядя прямо в его чёрные глазки:

— Раз товар так хорош, почему же до сих пор не продан? Уже сколько времени здесь стоит.

Тут я попал в точку. В отличие от предыдущего торгаша, этот не стал пускаться в длинные оправдания про характер, непокорность или болезни. Его лицо на мгновение исказила лёгкая гримаса досады. Он понял, что я не просто любопытствующий юнец. Тёмный делец увидел точный, расчётливый взгляд и прямолинейный вопрос, на который не было красивого ответа.

— Внешний грубый вид, не каждый оценит. — Отрезал он, но в его голосе не было прежней уверенности. — Да цена отпугивала. — Он махнул рукой. — Ладно: девять. Считайте, что я себе в убыток.

Я не двинулся с места.

— Пять, — сказал я спокойно.

Торговец аж поперхнулся.

— Пять⁈ Да вы что, юноша! Да за одну его шкуру, за кости! Пять — это… почти оскорбление!

— Он здесь уже сколько? — Парировал я. — Кормить его надо, место занимает. А если просто прибьёте, местные власти и вельможи могут не понять. Может он вам в убыток уже обходится? Пять — это я вас благородно от убытков этих и спасаю. Возможно было бы даже правильно предложить вам бесплатно мне его отдать, но, видите, как я щедр с вами? — Корчил из себя я благородного и избалованного ребенка.

Мы начали торговаться. Это был медленный, тягучий процесс, как перетягивание каната. Торговец клялся, что теряет последнее, сбивал цену до восьми с полтиной, потом до восьми. Я стоял на своём, поднимаясь медленно, с неохотой: пять с полтиной, шесть. Сергей молча наблюдал, стоя в полшага сзади, его присутствие было ощутимым, физическим давлением. Его спокойная, дикая сила, его статус уже купленного раба-охранника работали на меня: это уже показывало, что я не просто щегол, а хозяин, знающий, что покупаю, пускай одет я был и относительно по-простому.

— Вы сами сказали: слабость к холоду. У нас не южные пустыни, зимы бывают, пускай и короткие, минимум целый месяц раб будет бесполезен. Да и я как раз был намерен в ближайшее время отправиться в путешествие на северные осколки.

Торгаш заскрипел зубами: он ненавидел меня в этот момент, это было видно по его глазам. Но мужчина также не любил и этот недвижимый груз в клетке, который съедал его прибыль.

— Семь, — выдохнул он наконец, и в этом слове была вся горечь поражения. — Семь золотых, и чтобы духа вашего здесь не было! Считайте, что я сегодня благотворительностью занялся.

Эх, это были все мои монеты с собой, но что поделать, торговаться дальше было уже откровенно опасно. Я кивнул.

— Семь. И полные документы с описанием самой печати, происхождения товара, чтобы всё было в порядке.

— Будет вам всё, — буркнул торговец, уже поворачиваясь, чтобы позвать писца и чародея.

Пока оформляли бумаги, я снова подошёл к клетке. Меня действительно очень заинтересовала устойчивость этой расы к жару. Образ в голове складывался чёткий: просторная, жаркая кузня на хуторе. Сергей, с его мехом, мог бы заниматься внешней охраной, работой на улице, заготовкой материалов, помощью моей сестре. А этот… этот мог бы стоять у горна, качать меха, таскать раскалённые заготовки, не страдая, а даже получая удовольствие и силы от жара. Взрослый людоящер-мужчина, как я понял по документам, лет двадцати-пяти по человеческим меркам. Для его расы, как я смутно припоминал из обрывков знаний, это был возраст расцвета, эквивалент человеческим восемнадцати-двадцати. Зверолюди обычно живут чуть дольше людей, так что, учитывая это, можно было бы приблизительно спроецировать его возраст на молодого, полного сил мужчину, а Сергея — на юношу шестнадцати-восемнадцати лет. Хотя я был не особо в курсе всех расовых особенностей: длительности жизни, зрелости, особенностей метаболизма, культуры и так далее.