Когда стрелка часов приблизилась к семи, мое сердце забилось в каком-то безумном, рваном ритме. Я посмотрела в окно: у ворот общежития, вдали от камер и любопытных глаз, стояла знакомая высокая фигура в темном пальто. Без хоккейной формы, без джерси — просто Райан.

Я глубоко вздохнула, накинула на плечи пальто и сделала шаг к двери.

На улице было морозно, и мелкий снег кружился в свете фонарей, покрывая дорожки академии тонким белым слоем. Я шла к нему, чувствуя, как каблуки слегка скользят по заледеневшему асфальту, а колени предательски дрожат — и вовсе не от холода.

Райан заметил меня сразу. Он оттолкнулся от кирпичной стены, вынимая руки из карманов пальто, и его взгляд медленно скользнул по мне сверху вниз. В его глазах, обычно штормовых и дерзких, промелькнуло что-то новое. Какое-то непривычное, почти благоговейное удивление. Он не ухмылялся, не отпускал своих фирменных шуточек. Он просто смотрел на меня так, будто я была единственным живым человеком на этой заброшенной зимней парковке.

— Привет, — тихо сказала я, останавливаясь в паре шагов от него. Пар от моего дыхания коснулся его лица.

— Привет, — его голос звучал глубже, чем обычно. Он сделал шаг навстречу, нарушая ту самую дистанцию, о которой я так долго умоляла. — Ты… выглядишь потрясающе, Ева. Настолько, что я забыл все слова, которые готовил по дороге сюда.

Я почувствовала, как к щекам приливает румянец, и спрятала руки в карманы, чтобы он не заметил их дрожи.

— И куда же капитан Гринвуд собирается повезти меня, нарушая все правила комендантского часа академии?

Райан наконец улыбнулся — мягко, одними уголками губ, и протянул мне руку. Его ладонь, даже без перчатки, была неприлично горячей.

— Туда, где нет «Сент-Джуда», блогов Бритни и разговоров о хоккее. Идем. Наше свидание начинается прямо сейчас.

Райан

Когда она вышла из ворот, у меня внутри всё перевернулось. Я привык видеть Еву на льду — собранную, строгую, в облегающих спортивных костюмах, которые подчеркивали каждую линию её тела, но прятали её саму. Сейчас же ко мне шла женщина, от одного вида которой перехватывало дыхание. Графитовое платье мягко облегало её фигуру, а распущенные волосы тяжелыми волнами падали на плечи. Она выглядела чертовски дорого, сдержанно и одновременно маняще. В воздухе поплыл тонкий аромат горькой ванили.

Я стоял у стены и не мог оторвать от неё взгляда. Все те наглые шуточки, к которым я привык, просто вылетело из головы. Она заставила меня замолчать одним своим видом.

— Ты… выглядишь потрясающе, Ева, — выдохнул я, делая шаг навстречу.

Когда она спросила, куда я её повезу, нарушая комендантский час, я лишь улыбнулся. Я взял её за руку. Её ладонь была прохладной, а моя — горячей, и этот контраст прошил меня до самого позвоночника. Я вел её к машине, которую одолжил у своего старшего брата на эти выходные — старому, отреставрированному шевроле, подальше от глаз ищеек миссис Харрис и сплетников из блогов. Сегодня «Сент-Джуд» останется позади.

В салоне машины пахло старой кожей и теплом от печки. Ева сидела на пассажирском сиденье, глядя на проносящиеся мимо огни ночного города. Она молчала, но это не было тем холодным, колючим молчанием, которым она отгораживалась от меня на тренировках. Она расслабилась. Я видел, как она то и дело поправляет прядь волос, и как её взгляд задерживается на моих руках на руле.

— Куда мы едем, Гринвуд? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Ты ведь понимаешь, что если нас поймают вместе за пределами кампуса, миссис Харрис устроит нам обоим персональный ад?

— Меня это не волнует, Ева, — ответил я, плавно перестраиваясь в крайний ряд. — И тебя не должно. Сегодня есть только ты и я. Ты просила ухаживаний? Ты их получишь. Я умею быть не только зверем на льду.

Я привез её в закрытый ресторан на самом верху старой башни, откуда открывался вид на весь заснеженный город. Здесь не было студентов, не было хоккеистов и чирлидерш. Только приглушенный свет, тихий джаз на фоне и официанты, которые знали цену конфиденциальности. Когда я помог ей снять пальто и увидел её обнаженную спину в разрезе графитового платья, мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сохранить самообладание. Эта ночь должна была стать идеальной.

Мы сидели у самого окна, разделенные лишь маленькой свечой, пламя которой дрожало, отражаясь в её темных глазах. Ева пила вино — медленно, маленькими глотками, и я видел, как румянец постепенно возвращается к её щекам. Мы впервые не говорили о хоккее. Не говорили о Майе, о травмах или о том, как правильно ставить изоляции бедер в джаз-фанке.

Она задумчиво разглядывала огни внизу, а потом вдруг тихо произнесла:

— Знаешь, я ведь до смерти боюсь высоты. Ирония судьбы: сидеть на сороковом этаже с человеком, который сам по себе — сплошная зона риска.

Я усмехнулся, откидываясь на спинку кресла и не сводя с неё глаз.

— И как ты справляешься? Ну, кроме того, что крепко сжимаешь ножку бокала?

— Переключаю внимание, — Ева повернула голову и посмотрела на меня с легким вызовом. — Например, пытаюсь понять, какой Райан Гринвуд настоящий. Тот, который вышибает дерьмо из защитников и запирается в штрафном боксе, или тот, который везет меня в закрытый ресторан на старом Шевроле?

— И к какому выводу ты пришла?

— Пока не знаю, — она сделала маленький глоток. — Расскажи мне что-нибудь, чего нет в твоей официальной анкете капитана. Какое-нибудь дурацкое воспоминание. Из детства.

Я почесал затылок, на мгновение задумавшись. Мне редко задавали такие вопросы. Обычно девчонок интересовали мои голы, вечеринки или то, с кем я приду на очередной кампусный сабантуй.

— Ладно, — сдался я. — В детстве я ненавидел лед. Отец впервые привел меня на каток в четыре года, я упал, расшиб нос и разрыдался на всю арену. Сказал, что ноги моей больше не будет на этой «замерзшей луже», и ушел играть в футбол. На целых три года.

Ева искренне, тихо рассмеялась. Этот звук — чистый, без капли её привычной защитной настороженности — отозвался где-то глубоко у меня в груди.

— Капитан «Сент-Джуда» рыдал из-за разбитого носа? — поддразнила она. — Если бы Бритни узнала, это был бы главный хит её блога.

— Только попробуй ей рассказать, — я шутливо пригрозил ей пальцем. — А теперь твоя очередь. Из-за чего плакала маленькая Ева?

Её улыбка стала чуть мягче, подернулась легкой грустью. Она опустила взгляд на скатерть, выводя пальцем невидимые узоры.

— Из-за кино. Мама однажды включила мне старый французский фильм — «Взлётная полоса». Мне было лет десять, я ничего толком не поняла, но финал меня так потряс, что я проплакала всю ночь. С тех пор у меня слабость к старому европейскому кинематографу. В нем есть какая-то честная, не голливудская драма.

— Запишем: французские фильмы, — улыбнулся я, подаваясь немного вперед и опираясь локтями о стол. — Что еще? Чем спасаешься, когда всё идет к черту?

— Горячим шоколадом, — призналась она, и в её глазах промелькнули озорные искорки. — Но только не кофе. До смерти ненавижу крепкий кофе, от одного запаха голова раскалывается. Так что все эти стереотипные свидания в кофейнях — точно не про меня.

— Учту на будущее, — я накрыл её ладонь своей, чувствуя, как она слегка вздрагивает от неожиданности, но пальцы не убирает. — Почему ты так усердно прячешь всё это, Ева? Ты ведь невероятно теплая. Зачем тебе эта ледяная броня?

Она замолчала, глядя на наши соединенные руки. Пламя свечи между нами дрогнуло от легкого сквозняка.

— Потому что в моем мире тепло воспринимают за слабость, Райан. Если ты даешь слабину, тебя уничтожают. Стоит один раз показать, что тебе больно или страшно — и блоги, сплетни, чужие амбиции просто раздавят тебя. Ты сам видел, что устроили из-за Майи.

— Я не дам тебя уничтожить, — я сжал её пальцы чуть крепче, заставляя её снова поднять на меня взгляд. — Теперь это моя работа. И если кто-то в «Сент-Джуде» решит проверить твою броню на прочность, им сначала придется пройти через меня.