Воздух вокруг нас мгновенно заискрил. Я почувствовал, как мои кулаки сжались сами собой. Слух о том, что Ева якобы специально подстроила травму Майи, чтобы быть со мной, добрался и сюда.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, и впился взглядом в его глаза.

— Послушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но в нем лязгнул металл. — Ты можешь молоть языком сколько угодно, но через десять минут на этом льду от твоей спеси не останется ничего. Мы не просто обыграем вас. Мы разгромим вашу оборону так, что вы забудете, как держать клюшку.

Я придвинулся еще ближе, чеканя каждое слово:

— И если ты еще раз откроешь рот в сторону Евы или Майи, я лично прослежу, чтобы этот матч стал последним в твоем сезоне. Проваливай с дороги.

Соперник на мгновение замялся, считав в моем взгляде абсолютную готовность к действию, и нехотя отступил. Я обернулся к своим парням.

— Вы слышали. Выходим и уничтожаем их.

Мы ступили на лед под рев трибун, и я знал: сегодня «хаос» будет беспощадным.

Ева

Свет на арене дрогнул и начал медленно тонуть в густом, обволакивающем винном оттенке. Гул трибун сменился наэлектризованной тишиной, в которой я отчетливо слышала только шорох собственных лезвий по льду. Я вышла в центр, чувствуя, как взгляды тысяч людей пригвождают меня к месту, но в этот раз мне не хотелось прятаться.

Когда зазвучали первые аккорды джаз-фанка — мягкие, с глубоким, вибрирующим басом и ленивым, бархатным вокалом — я на секунду прикрыла глаза. Весь мой контроль, вся моя многолетняя выдержка и страх перед сплетнями о том, что я якобы подстроила травму Майи, остались там, за пределами этого светового круга.

Мы начали движение синхронно, словно единый, живой механизм. В этой хореографии не было суеты: каждое движение было наполнено кошачьей грацией и абсолютной уверенностью. Мы плавно опускались в глубокие плие, подчеркивая ритм мягкими ударами бедер и волнообразными движениями корпуса. Наши руки не просто двигались — они рисовали в воздухе невидимые узоры, то скользя по телу, подчеркивая линии винных костюмов, то замирали в графичных, безупречных позициях.

Это был джаз-фанк в его самом эстетичном проявлении: стильный, дорогой и невероятно женственный. Каждое замедление в музыке я проживала всем телом, чувствуя, как винный шелк облегает кожу, напоминая мне о жарких прикосновениях Райана в номере 412. Это было воплощение стиля «Old Money» на льду — когда не нужно кричать, чтобы тебя заметили.

Арена погрузилась в гипнотическое оцепенение. Зрители, ожидавшие стандартного шоу с помпонами, замерли, боясь шелохнуться. Даже самые ярые фанаты соперников опустили свои флаги. Тишина была настолько глубокой, что был слышен каждый мой вдох.Команда Райана: Парни из «Сент-Джуда» застыли у борта, словно каменные изваяния. Я видела, как они переглядываются с нескрываемым восхищением, осознавая, что за их спиной теперь стоит мощнейшая стихия.Райан: Он стоял неподвижно, его пальцы в крагах так сильно сжали клюшку, что костяшки побелели. Его взгляд, тяжелый и потемневший, неотрывно следовал за каждым моим движением. Он видел в этом танце всё то, что мы не договорили ночью. Соперники: Те самые парни, что еще полчаса назад издевались над нашей «балетной труппой», теперь выглядели растерянными. Их капитан стоял с приоткрытым ртом, медленно осознавая, что его попытки вывести нас из себя разбились о нашу мягкую уверенность. Группа поддержки Они стояли в тени, притихшие и подавленные. Их стандартные связки на фоне нашего глубокого джаз-фанка казались вчерашним днем.

Когда музыка плавно затихла, оставляя в воздухе лишь вибрирующее эхо последней ноты, я замерла в финальной позе, глядя прямо на Райана. Тишина в зале длилась всего секунду — секунду чистого восторга — а затем арена взорвалась таким ревом, какого эти стены не слышали десятилетиями.

Я знала: миссис Харрис получила своё «безупречно». Но важнее было то, что теперь все сплетни интернета казались лишь мелкой пылью по сравнению с тем пламенем, которое мы только что зажгли на этом льду.

Второй период превратился в изматывающее испытание. Соперники, придя в себя, начали действовать агрессивно, и вскоре цифры на табло сравнялись. Воздух на арене стал густым от напряжения, когда резкий свист арбитра разорвал шум трибун.

— Пять минут штрафа! — пронеслось над льдом.

Райан замер, его грудь тяжело вздымалась, а сквозь решетку шлема я видела, как в его глазах вспыхивает неистовое пламя. Он не стал спорить, лишь бросил ледяной взгляд на капитана противников и с грохотом захлопнул за собой дверь штрафного бокса.

Эти пять минут стали для «Сент-Джуда» настоящим адом. Без своего лидера команду буквально вминали в борта. Я видела, как Райан в своем заточении мерил шагами тесную клетку, ударяя крагами по дереву — он был похож на разъяренного зверя, который вынужден наблюдать, как нападают на его стаю. Соперники давили, пользуясь численным преимуществом, и каждый их бросок заставлял мое сердце замирать.

Секундомер неумолимо отсчитывал последние мгновения матча. Когда время штрафа истекло, калитка бокса открылась с оглушительным лязгом.

Райан вылетел на лед как снаряд, выпущенный из пушки. В его движениях не осталось и следа от утренней сдержанности — только концентрированная, ослепляющая ярость. Он перехватил шайбу в средней зоне, на бешеной скорости обошел защитника и, ворвавшись в зону соперника, вложил в бросок всю ту злость, что копилась в нем в боксе.

Шайба со свистом вонзилась в верхний угол ворот. Сирена утонула в неистовом реве трибун.

3:2. Победа, вырванная зубами.

Лед мгновенно заполнился людьми. Мы выбежали на площадку, чтобы поздравить ребят в этом изматывающем поединке. Я бежала, не чувствуя ног, а холодный воздух арены смешивался с жаром, который шел от ликующей толпы.

Я искала его глазами среди шлемов и джерси. Райан стоял в центре, тяжело опираясь на клюшку. Когда он увидел меня, всё вокруг перестало существовать. От той ярости, что кипела в нем на льду, не осталось и следа.

Он отбросил клюшку в сторону и в несколько широких шагов оказался рядом. Прежде чем я успела произнести хоть слово о дистанции, о сплетнях про Майю или о том, что нас могут увидеть, Райан подхватил меня на руки и оторвал от льда.

— Мы сделали их, Ева! — прорычал он мне в самое ухо, кружа в воздухе.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя кожей жар его тела и запах победного пота. В этот момент, под прицелом сотен глаз и камер, мне стало абсолютно всё равно на интернет-заголовки. Все мои страхи сгорели в том огне, которым он меня обжигал.

— Ты сумасшедший, Гринвуд, — выдохнула я, прижимаясь лбом к его мокрому шлему.

— Твой сумасшедший, — ответил он, и я поняла, что с этой секунды назад дороги нет.

Райан

Раздевалка встретила нас нестройным ором. Парни ликовали, сбрасывая экипировку. Я сел на скамью, чувствуя, как начинают ныть мышцы. Пять минут в штрафном боксе были худшим временем в моей жизни — я буквально чувствовал, как нас давят, пока я бессильно сжимал клюшку за стеклом.

Я думал о том, как она танцевала. Тот джаз-фанк это было не просто шоу. Это был её способ заявить о себе вопреки всему дерьму, которое на неё лили. Она двигалась мягко, тягуче, и я готов был поклясться, что каждое её движение было адресовано лично мне.

Когда я вчера вечером пришёл в её номер, я знал, что обратной дороги не будет. Но я не ожидал, что она окажется настолько сильной. Она боялась, что её имя смешают с грязью, но сегодня она вышла и доказала всем, кто здесь настоящая королева.

После душа я накинул куртку и вышел в коридор. Скоро отправление, и команда уже начала грузиться в автобус. Мне нужно было найти её до того, как мы займём свои места.

У выхода к стоянке автобусов я увидел Бритни. Она стояла у стены, нервно теребя край куртки. Я помнил, как Ева злилась, когда их путали, хотя Бритни даже не имеет отношения к группе поддержки.