Я встала в центр, и мир сузился до размеров этого пластикового квадрата. Первое движение — резкое, ломаное, в самую суть ритма. Я чувствовала, как магия начинает действовать. Мы двигались не как группа поддержки, а как единый, опасный механизм. Современная хореография, которую я оттачивала годами, здесь, на фоне льда, выглядела как инопланетное вторжение.

Зал затих. Полная, звенящая тишина, в которой слышны были только наши вдохи и удары кроссовок о настил. Я видела краем глаза, как даже запасные игроки соперников замерли, забыв про воду и полотенца. Это было оно. То самое чувство контроля над толпой, ради которого я жила.

Райан

Я стоял у бортика, вцепившись пальцами в защитное ограждение. Мои парни за моей спиной замерли, как вкопанные. Я же велел им не смотреть, черт возьми. Но сам не мог отвести взгляд.

То, что делала Новак на этом настиле, не было танцем. Это была гипнотическая дуэль со всем миром. Когда она ушла в глубокий прогиб, а затем резко, почти по-звериному выпрямилась, я услышал, как кто-то из защиты рядом со мной громко сглотнул.

— Кэп, это вообще законно? — прошептал кто-то, но я не ответил.

Весь стадион будто погрузился в транс. Тишина была неестественной для хоккейного матча. «Половники» со своими розовыми помпонами теперь казались нелепой шуткой из прошлого века. Ева доминировала. Она буквально выжигала пространство вокруг себя, и я чувствовал, как эта энергия передается мне.

Мой пульс зашкаливал. Это была та самая «правильная злость», о которой я говорил тренеру. Глядя на то, как она бросает вызов трибунам каждым своим жестом, я понимал: после такого выхода мы просто не имеем права проиграть.

Музыка оборвалась внезапно, оставив после себя оглушительное эхо. Ева замерла, глядя прямо перед собой, и я готов был поклясться, что её взгляд был направлен именно на меня. Прошла секунда, две — и зал взорвался таким ревом, какого я не слышал даже после своих лучших голов.

— На выход, — скомандовал я парням, надевая шлем. Голос сорвался, но мне было плевать. — Мы должны разорвать этот лед так же, как она только что разорвала этот зал.

Ева проходила мимо нас к выходу, её лицо было бледным, но торжествующим. Когда она поравнялась со мной, я лишь коротко кивнул ей. Слова были лишними. Она сделала свою работу. Теперь была моя очередь.

Ева

Когда мы зашли в подтрибунное помещение, рев толпы все еще отдавался вибрацией в полу. Девочки тяжело дышали, их лица светились от восторга — они купались в лучах успеха.

— Вы молодцы, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Это было... ярко.

Они заулыбались, начали переглядываться, но я чувствовала, как внутри меня разрастается холодный ком разочарования. Только сейчас, когда музыка стихла и магия момента рассеялась, я осознала правду: они не вытянули. Весь тот сложный, ломаный ритм контемпа, который я ставила, превратился в упрощенную версию. Они старались, но они не прожили этот танец так, как его видела я. В итоге всё шоу держалось на моей энергетике, а они были лишь бледным фоном.

И это была моя вина. Как постановщик, я должна была увидеть это раньше, на репетициях, а не ослепляться собственной работой.

Девочки молчали, глядя на меня. Я видела в их глазах немое обожание, и от этого становилось еще тошнее. Мне нужно было подтверждение.

— Девочки, — я посмотрела на Викторию и остальных. — Скажите честно: вам было тяжело входить в те акценты во второй части? Вы чувствовали, что музыка идет быстрее, чем вы успеваете дышать?

Они переглянулись, и Виктория, наконец, опустила взгляд.

— Мы... мы старались успеть, Ева. Но движения такие плотные. Иногда казалось, что мы просто имитируем твою скорость, но не чувствуем её.

Моя теория подтвердилась. Я поставила им уровень, к которому они были не готовы. Но сейчас было не время для разборок.

Я повернулась к монитору, где транслировали игру. Я никогда не была фанаткой хоккея — для меня это всегда было просто грубым спортом, — но сейчас выбора не было. Наша работа была завязана на их результате.

На льду творилось безумие. «Святые» играли так, будто на кону стояли их жизни.

Райан

Лёд летел в стороны под моими коньками. Я не видел трибун, не слышал криков — только стук сердца и тяжелое дыхание соперника за спиной. Мы вышли на этот период заряженными до предела. То, что Новак сделала перед матчем, подействовало на парней как инъекция чистого адреналина.

— Жестче! Дави их к борту! — орал я, перехватывая шайбу.

Мы не просто играли в хоккей. Мы вели войну. Каждое столкновение было на грани фола, каждый пас — как выстрел. Я видел, что «Половники» дрогнули. Они не ожидали такого напора. Они привыкли к вежливым матчам, но сегодня «Святые» оправдывали свое название только формой — на льду мы были чертями.

Я краем глаза заметил Еву в проходе. Она смотрела на лед. Я знал, что она не смыслит в тактике, но она видела главное — мы рвали жилы. И я хотел, чтобы она видела, как я вбиваю эту шайбу в сетку. Не ради тренера, не ради очков в таблице. А ради того, чтобы закрепить тот триумф, который она начала своим танцем.

Этот матч должен был стать последним для наших врагов, и я собирался лично поставить в нем точку.

Ева

Я прислонилась к холодной бетонной стене в подтрибунном помещении, наблюдая за игрой через экран монитора. Грохот от ударов тел о борта доносился даже сюда, сквозь закрытые двери. «Святые» играли на грани фола, их движения были пропитаны какой-то первобытной, почти пугающей яростью.

Я смотрела на Райана. Он двигался по льду как маятник — неумолимо и точно. Каждый раз, когда он врезался в соперника, я невольно вздрагивала. Это не было похоже на тот отточенный, выверенный танец, к которому я привыкла. Это была стихия.

— Они сегодня просто звери, — прошептала Виктория, стоявшая рядом. — Никогда не видела Гринвуда таким... заведенным.

Я промолчала, понимая, что эта «заведенность» — отчасти и моя заслуга. Мы задали планку, и теперь парни выжигали лед, чтобы ей соответствовать. Но внутри меня всё еще ныло разочарование от нашего собственного выступления. Я смотрела на своих девочек — они выглядели счастливыми, восторженными, но я знала правду: они просто имитировали форму, не понимая сути.

Я чувствовала себя одинокой в этом триумфе. Как будто я создала язык, на котором в этом огромном здании мог говорить только один человек. И сейчас этот человек крушил оборону «Половников» в прямом эфире.

Райан

Кровь пульсировала в висках, заглушая свист трибун. Я видел только шайбу и ворота. «Половники» пытались играть грязно, цепляли клюшками, толкали в спину, но это только подливало масла в огонь. После того, что я увидел на настиле перед матчем, во мне не осталось места для усталости. Только для этой бешеной, режущей энергии.

— Соберитесь! Осталось пять минут! — проорал я парням на вбрасывании.

Я поймал взгляд тренера на скамейке. Тот всё еще выглядел хмурым, но в его глазах читалось невольное уважение. Его «дисциплина» сегодня работала на максимальных оборотах именно потому, что парни были наэлектризованы до предела.

Я снова пошел в атаку. Обход слева, ложный замах, резкий разворот. Защитник соперника попытался прижать меня к борту — к тому самому месту, где вчера стояла Ева. Вспышка воспоминания: её запах, её дерзкий взгляд, вызов в каждом движении.

Я ушел от столкновения на вираже, чувствуя, как лезвие конька вгрызается в лед. Шайба будто приклеилась к крюку. Удар. Сетка ворот прогнулась, и стадион взорвался таким ревом, что, казалось, крыша сейчас рухнет.

Я не поехал праздновать к фанатам. Я развернулся и посмотрел в сторону тоннеля, где, я знал, стояла она. Новак хотела, чтобы про мой хоккей забыли? Что ж, теперь мы были квиты. Мы оба превратили эту арену в свое личное поле боя. И судя по тому, как дрожали руки у капитана соперников, мы победили еще до финальной сирены.

Ева

Сирена об окончании матча прозвучала как приговор для «Половников» и как освобождение для меня. Стадион буквально содрогался от восторга — «Святые» не просто выиграли, они размазали соперника по льду.