— Да, пойдём, — согласилась я.

Мы вышли из студии, спустились на первый этаж и оказались на улице. Солнце быстро нагрело лицо, я зажмурилась и вдохнула полной грудью. Эмре спросил, давно ли я здесь, и я ответила, что почти уже неделю, но видела только дорогу от виллы до офиса.

— Это же преступление, — сказал он, доставая телефон и открывая карту. — Стамбул нельзя не смотреть, он сам себя должен показать. Давай я помогу с этим? У нас есть пара часов до того, как снова начнут хлопать по попам своих секретарш. У тебя будет шанс избежать своей очереди.

Я невесело усмехнулась.

— Ты видел?

— Все видели, — он пожал плечами. — Элиф вешается на каждого, кто в костюме. А Демир-бей… ну, он мужчина видный. Он не отказывается. Но это не значит, что он серьёзно к ней относится.

— Он вообще ни к кому серьёзно не относится, — бросила я. — Он… козёл.

Эмре рассмеялся без осуждения.

— Об этом мы все молчим. Но ты, я смотрю, не привыкла молчать.

— Я русская. Это наша национальная черта — называть вещи своими именами и говорить правду в лицо. Не у всех, конечно, но у меня — да.

Он улыбнулся, остановился и предложил посмотреть мечети, базары или вид на Босфор. Я попросила показать всё, на что хватит времени, и он, схватив меня за руку, потащил вперёд.

Мы начали с Гранд-базара. Эмре вёл меня через лабиринт крытых улиц, где пахло специями, кожей от сумок и ремней, и сладкой пахлавой. Торговцы выкрикивали цены, пересчитывали лиры, хлопали друг друга по плечам. Я жадно вертела головой, пытаясь запомнить каждую деталь: пёстрые ковры, свисающие с потолка, медные кувшины, ювелирные украшения, мерцающие в полумраке навесов.

— Здесь можно потеряться навсегда, — восхитилась я, когда мы свернули в очередной переулок, где продавали только специи.

— Это часть магии Стамбула, — ответил Эмре. — Говорят, если найти здесь путь домой, то все дороги в жизни будут лёгкими.

— Суеверие?

— А ты не веришь в суеверия?

Я подумала о глазе Фатимы, который до сих пор лежал в кармане моих джинсов. О змее, которая ожила на моей руке. О снах, в которых я умирала в телах незнакомых мне людей.

— Не знаю, — ответила я честно. — Раньше точно не верила. Теперь уже ни в чём не уверена.

Эмре купил мне тонкий серебряный браслет с подвеской-полумесяцем, сказав, что это на удачу, потому что в Стамбуле без удачи никуда. Я попыталась отказаться, но он просто застегнул его на моём запястье и сказал:

— Это подарок. Не отказывайся от подарков в Турции, это плохая примета.

Я надела браслет, и он засверкал на солнце. Потом мы пошли к мечети Сулеймание, поднимались по узкой улочке в гору, и я запыхалась от вечернего зноя. Эмре шёл впереди, иногда оглядываясь, его футболка промокла на спине, и я поймала себя на мысли, что он красивый — не как Демир, чья красота была опасной и запретной, а иначе: тёплой, надёжной, лёгкой.

Мы вышли на широкий двор мечети, где в центре бил фонтан для омовений, а люди сидели в тени. Эмре подвёл меня к краю площадки, откуда открывался вид на Золотой Рог. Босфор блестел бирюзой внизу, корабли ползли по воде, чайки кружили над крышами.

— Это мой любимый вид, — с гордостью заявил Эмре, вставая рядом со мной. — Когда устаю от всего, прихожу сюда и просто смотрю. На воду, на чаек, на людей, которые живут своей жизнью. И становится легче. Попробуй.

Я посмотрела на него. Ветер трепал его волосы, и он улыбался — грустно, задумчиво.

— У тебя есть кто-то? — спросила я, недолго думая. — Девушка?

— …Была, — он пожал плечами. — Ушла. Сказала, что художники слишком нестабильны. Финансово. И… вообще. Сказала, что я живу в мире фантазий и не умею зарабатывать.

— Она ведь в чем-то была права, — я усмехнулась, но без злобы. — У художников такая проблема есть.

— Наверное, — он повернулся ко мне. — А у тебя? Почему ты смотрела на Демир-бея как на врага народа?

Я замялась.

— Сложно объяснить.

— Попробуй.

— …У меня контракт с Демиром, — призналась я, глядя на воду. — Я позирую ему. Он продвигает моё искусство. И иногда… иногда между нами происходит то, что не должно происходить. Но это не отношения.

— А что?

— Не знаю, — я вздохнула. — Я запуталась. Он говорит, что я особенная, а потом шлёпает свою секретаршу по заднице. Как это понимать?

Эмре не стал допытываться. Положил руку мне на плечо — коротко, ободряюще, и убрал.

— Может, он просто не знает, чего хочет. Или знает, но боится.

— Он? Демир Османоглу ничего не боится.

— Все чего-то боятся, — возразил Эмре. — Особенно те, кто выглядит бесстрашными.

Мы спустились к Босфору, сели на паром и переплыли на азиатскую сторону. Там было тише, меньше туристов, больше старых деревянных домов и кошек, греющихся на солнце.

Мы гуляли вдоль воды, ели кукурузу от уличного торговца и смеялись над его шутками о турецких тёщах. Эмре рассказывал о своей деревне на побережье Эгейского моря, об отце-рыбаке и матери, которая пекла хлеб в печи. В маленьком кафе мы пили чай из тонких стаканов и ели симит с кунжутом. Напряжение уходило, злость на Демира таяла, и я начинала дышать полной грудью.

В этот момент зазвонил телефон. Экран показал имя Демира. Я не взяла трубку, просто напряженно смотрела на мигающие буквы. Через секунду звонок повторился.

— Возьми, — сказал Эмре, — а то он меня убьёт. И тебя тоже.

Я усмехнулась и нажала «ответ».

— Карина, почему ты не брала трубку? — голос Демира был жёстким, требовательным.

— Я на экскурсии, не слышала. А что, я должна отчитываться о каждом шаге?

— Какой экскурсии? Где ты? — он пропустил мою шпильку мимо ушей.

— В городе. Гуляю. Смотрю мечети и базары, как нормальный турист. Ты же сам говорил, что Стамбул нужно увидеть.

Молчание. Я слышала, как он дышит — тяжело, сдерживаясь.

— Я сейчас приеду, проведу тебе экскурсию как надо.

— Не надо. Мне есть с кем гулять.

— …Ты там не одна?

— А что, я не могу быть не одна? У меня появились коллеги, друзья, знакомые. Или по контракту мне запрещено общаться с людьми?

— Карина, не играй со мной.

— Я не играю. Я просто гуляю. И знаешь что? — я сделала паузу, глядя на Эмре. — Не зря про турецких мужчин байки ходят о сверхконтроле. Но если и есть кому по зубам ваши турецкие замашки, так это русским женщинам. Пока!

Я сбросила вызов.

Эмре присвистнул и спросил, не самоубийца ли я. Я ответила, что, возможно, но мне было приятно поставить Демира на место. Мы допили чай и пошли дальше.

Я флиртовала с Эмре — не потому, что он мне нравился, а потому что хотела почувствовать себя свободной, забыть о руке Демира на попе Элиф. Это было мерзко, но флирт с моим новым знакомым снимал это послевкусие.

В маленькой лавке я купила две керамические чашки с традиционным узором ислими, а Эмре помогал выбирать и смеялся, когда я не могла решить, какого цвета взять. Мы вышли из лавки, он рассказывал о фестивале в следующем месяце и предлагал пойти туда вместе. Я уже открыла рот, чтобы согласиться, когда чёрный джип резко затормозил прямо перед нами.

Шины взвизгнули, запахло горелой резиной. Я отшатнулась, Эмре схватил меня за локоть, прикрывая собой.

Дверь машины открылась, и из нее показался Демир. Его лицо было перекошено от злости, глаза горели.

— Карина, садись в машину, — процедил он, открывая заднюю дверь.

— Я гуляю с коллегой, — я вскинула подбородок.

— Уже нет. Он уволен, — Демир перевёл взгляд на Эмре.

Парень сглотнул, но не отступил.

— За что? Я просто показывал коллеге город. Это не нарушение трудового договора.

— Твоё творчество вдруг перестало меня вдохновлять, — Демир холодно усмехнулся. — Я владелец галереи и могу уволить любого художника, чьи работы мне не интересны.

Я истерично рассмеялась.

— Это абсурд! Нельзя уволить человека только за то, что он гуляет со мной!

— Можно, — Демир открыл дверь шире. — Садись. Я не повторяю.