— Нет, не надо, — вновь усмешка, хотя хочется разрыдаться. И видеть его лицо, такое родное, такое потрясенное, такое обманчиво-заботливое — невыносимо. И я отступаю на шаг, запоздало понимая, что меня больше не удерживают. А слова ложатся непреодолимой преградой между нами. — Был лучший друг. Был тот, кто мог заменить мне весь мир. Были. Теперь нет. И Аси больше нет.

— Настя, все не так…

Вова кажется таким искренним, но я прекрасно помню утренний разговор. Да и про остальное тоже не забыла…

— Нет, именно так, — перебиваю, да. И понимание, что просто боюсь, что он снова скажет и сделает что-то, что меня убедит в его искренности, не улучшает ни ситуацию, ни настроение. Потому что в глубине души я до смерти хочу ему поверить. Хочу… и не могу. И это сводит с ума, заставляя бессильно вжимать ногти в кожу ладоней до синюшных отметин, — и с меня достаточно. Я все знаю, Вов, не старайся. И это моя ошибка, что я снова тебе поверила. Опять. Но этого больше не повторится, обещаю. Мне не нужны ни твои оправдания, ни твое чувство вины.

— Подожди, я не понимаю…

— И я не понимаю, — снова изображаю усмешку, маскируя боль. Признание в собственной глупости дается в сравнении с остальным почти легко, — как могла оказаться такой дурой. Хотя надо отдать тебе должное — ты очень старался. И так филигранно недоговаривал… и врал. Вот даже интересно, Тома тебе помогала из чувства прекрасного, или ты попросил? Впрочем, это уже не имеет значения. И я рада, что узнала все до того, как стало слишком поздно.

— Да что за ерунду ты говоришь? Настя!

И снова мастерская игра. Вот как он может до сих пор делать вид, что не понимает, о чем речь? Даже тогда, когда я прямо сказала, что все знаю? Чего он добивается? Надеется, что Оля волшебным образом испарится из его жизни? Вот только что это изменит? Память не сотрешь…

И запоздало понимаю, что про беременность он еще ничего не знает.

Впрочем, это мало что меняет.

— Хватит, — устало обрываю его попытки что-то сказать. Сейчас я не хочу ни слышать, ни слушать. И быть с ним рядом тоже не хочу. Вот почему предательство Пашки забыть оказалось не в пример легче? Впрочем, это уже риторический вопрос… Поэтому поднимаю взгляд и выговариваю медленно и четко, будто подводя итог. Или вынося приговор, смотря с какой стороны посмотреть. Вспоминая просьбу Оли, маленькую жизнь внутри нее и проводя между собой и мужчиной невидимую черту. — Прошлое не изменить. Вы предали меня. Оба. Одновременно. Продали. И плевать, насколько высокой оказалась цена. Так или иначе, вы сделали выбор. И я это пережила и сумела стать счастливой без тебя. И ты смог, только почему-то не сказал. Поэтому не надо сейчас все пытаться исправить — это совершенно ни к чему. Тем более, что у тебя теперь есть тот, кто важнее всех остальных вместе взятых. Уходи, Вов. Просто уходи и сделай вид, что меня не знаешь. Я давно простила тебя за все. Так что давай не будем продолжать мучить друг друга. Месяц, Владимир Евгеньевич, и я уеду. И буду очень надеяться, что больше мы никогда не увидимся…

Отступаю еще на шаг, собираясь уйти. Разговор вытянул все силы, и я безумно хотела оказаться сейчас в спасительной тишине собственной квартиры и упасть на кровать. И пролежать там минимум неделю, восстанавливая душевные и физические силы. Желательно, под галоперидолом, чтобы ни о чем не думать, плавая в мутном небытие…

И вздрагиваю, когда Вова вдруг порывисто шагает ко мне, словно пытаясь удержать…

— Нет! Нет, Настя! Ты…

И еще раз, буквально через секунду.

— Мама! Мамочка!

Оглядываемся мы одновременно.

А я не верю своим глазам. Вижу, и все равно не верю…

Васька, раскрасневшийся и невероятно счастливый, бежит ко мне, раскинув ручонки в стороны. Мы часто так делали, но увидеть его здесь и сейчас… этого просто не могло быть. Галлюцинации на фоне стресса, не иначе!

Но руки развожу и присаживаюсь, на автомате.

И через пару секунд подхватываю ребенка, который заливисто хохочет, обхватывая за шею и прерывисто дыша от быстрого бега. Пачкая ботиночками пальто, но не замечая этого.

Впрочем, и мне не до того.

Улыбающийся Олег, идущий к нам, выводит мое изумление на уровень шока, заставив потерять дар речи. И я просто стою истуканом, машинально поглаживая спинку Васьки, который не собирался меня отпускать.

— Привет, родная, — целует он меня в щеку, пока я пытаюсь улыбнуться. Но губы не слушаются, а осознание того, что Вова до сих пор стоит рядом, заставляет дрожать руки в странной нервозности.

— Мы приехали, а тебя дома нет. Решили пойти навстречу, да чуть не заблудились. Думал, что вместо нормального сюрприза придется тебе звонить с просьбой нас найти, — смеется Олег, как ни в чем не бывало, а затем перехватывает у меня Ваську и переводит взгляд на Вову, — познакомишь с коллегой?

Я с трудом киваю и почему-то боюсь посмотреть на Вову. Странно даже. Ведь я не обязана оправдываться. Тем более, после всего случившегося!

И, загнав колющее неприятное чувство поглубже, я уверенно улыбнулась, встречая потрясенный взгляд Вовы.

— Олег, знакомься — это Владимир Евгеньевич, хирург этой больницы и мой давний знакомый.

— Очень приятно, — протягивает Олег руку, а затем добавляет, опережая меня, — а я Олег, муж Насти.

Сердце гулко ухает вниз, а я на миг теряюсь, чувствуя, как кружится голова.

Вот все и сказано…

Замечаю, как бледнеет Вова, не отвечая на рукопожатие, и вместо этого переводя взгляд на меня. Глубоко потрясенный и какой-то обиженный… будто это я, а не он, исподтишка всадила нож в спину, предав…

Секунда… две… Они мне показались вечностью.

А потом Вова ушел. Так ничего не сказав и не сделав. Просто ушел.

Но мне почему-то не стало легче. Даже хуже, несмотря на обнимающие меня руки…

— И тут котенок Рыжик увидел маму, которая волновалась и громко звала его. Он поблагодарил лисенка Шиша за помощь и попрощался. А потом побежал к маме, крепко-накрепко запомнив, что убегать от мамы нельзя. Можно потеряться в большом и страшном лесу. Конец!

Я улыбнулась, откладывая книжку на тумбочку. Хорошо, что мы догадались купить ее по дороге — Олег собирался, как настоящий мужчина, то есть половину необходимого оставил дома.

— А лисенку в лесу не скучно? — зевая, спросил полусонный уже Васька, сворачиваясь клубочком на моей кровати.

— Не скучно, малыш, — привычно подоткнула одеяло, погладив ребенка по голове, — у него же там дом, семья, друзья. Ему точно не скучно.

— И у меня есть семья, — вдруг пробормотал Васька, заставив меня замереть, — ты и папа. Правда?

— Правда, солнце, — я сглотнула, прогоняя терпкий ком в груди, — правда. Спокойной ночи.

Мне уже не ответили. Васька, тихонько засопев, почти сразу уснул.

Из комнаты вышла на цыпочках, прикрыв за собой дверь — старый пол умудрялся скрипеть в самых неожиданных местах.

А после — пошла на кухню, где, судя по щелчку, только что вскипел чайник.

Сразу после той неприятной сцены у больницы мы пошли гулять — походили по городу, сводили Ваську в парк аттракционов, затем в пиццерию и кафе-мороженое. В общем, к вечеру ребенок вымотался настолько, что даже отказался от мультиков, забравшись в постель на час раньше обычного.

А мне сейчас хотелось только двух вещей — огромную кружку чая с сахаром и пистолет, чтобы застрелиться.

Увы, но настроение за весь день не улучшилось ни на грамм. Я была немногословна и отделывалась в основном односложными ответами, отдав право рассказчика Олегу. Он с удивлением посматривал на меня, но при ребенке не решился задавать неудобные вопросы. А я делала вид, что ничего не замечаю и все вообще в порядке вещей.

Но передышка закончилась, а желания разговаривать у меня так и не появилось. Внутри по-прежнему бурлило невысказанными эмоциями, а весь вид Олега люто раздражал. И пусть я и понимала, что причина не в нем, а во мне самой, ситуацию это не улучшало.