Оказавшись слишком близко.

— Знаешь, что, Настя? — и снова его голос звучит донельзя сексуально — в животе сладко сжались внутренности, не желая подчиняться разуму.

— Что? — Почти шепчу, чувствуя, как пересохли губы.

И не моргая, провожаю взглядом его руку, потянувшуюся ко мне…

— Вынужден признать, что ошибался, — не меняя тембра, только задумчивые нотки присоединились, — я запомнил не все…

Я не понимаю, а чем он. Да и какое там понимание, когда его пальцы касаются моей щиколотки. Задерживаются на секунду, а затем плавно скользят вверх по голени, сбивая дыхание и рождая такую чувственную волну по позвоночнику, что оставаться неподвижной почти нереально.

И как мне это удается — непонятно.

— Вова.., - теперь точно шепчу. Да так тихо, что даже сама себя не слышу. И что хочу сказать этим — не понимаю.

А спустя мгновение, непроизвольно вцепляюсь в собственное одеяло, когда он резко встает на колени, упершись руками в край кровати, по обе стороны от меня.

И красивое, желанное до боли лицо теперь так близко, что можно разглядеть любую мелочь. Даже родинку, размером едва ли в миллиметр, на верхнем веке справа…

— Я забыл… совсем забыл, — теперь он шепчет в считанных сантиметрах от моих губ, пока я цепляюсь за остатки здравого смысла, изо всех сил борясь с взбесившимся желанием, — какая ты с утра соблазнительная…

Удар сердца… еще один…

Его губы приближаются медленно, но неотвратимо.

И к собственному ужасу, я не хочу его останавливать. И дело вовсе не в алкоголе или еще чем-то. Я сама этого хочу. Всей душой и телом. Потому что знаю, каково это — на грани чистого кайфа. Когда все мысли разлетаются быстрее луча света, а тело звенит от ярких, неописуемых ощущений. Когда тебе плевать что и кто вокруг, а реальность становится лишь двухмерной картинкой, позволяя нам на какое-то время создать вокруг свою собственную.

И никаких обид.

И никаких воспоминаний…

С силой закусываю губу за миллиметр до того, чего мы оба так хотим. От боли на глаза наворачиваются слезы, но другого способа, вернуть себе контроль над происходящим, нет.

И, выпустив, наконец, измученное одеяло, упираюсь в грудь Вовы ладонями, отчаянно отталкивая его от себя…

У меня получается — мужчина теряет равновесие, выпуская меня из плена и успев опереться одной рукой на свою постель, неловко заваливаясь набок. И я не льщу себе — дело не в собственной силе или умении, вовсе нет. Просто это безумие — одно на двоих. И в чем я уверена на тысячу процентов, так это в том, что Вова не играет — он и в самом деле теряет голову.

Всегда терял…

Как и я.

— Не надо, — качаю головой, быстро поднимаясь на ноги и, не вспомнив про недавнее смущение, хватаю халат.

А затем так же быстро ухожу в ванную умываться, не оглядываясь.

Сбежала? Не отрицаю.

Но точно знаю, что если обернусь и позволю себе посмотреть в глаза Вовы, то уйти уже не смогу.

И сопротивляться тоже не смогу. Потому что противостоять ему — не самое сложное. Придется противостоять себе, а я и так одной ногой за гранью.

Вот только секс ничего не исправит и не упростит.

Но среди этих, несомненно, правильных и здравых мыслей, притаилась еще одна…

Что мы с Вовой ходим по очень тонкому льду.

И тот момент, когда этот лед под нами проломится и мы рухнем в обжигающую воду, сдаваясь на милость бурному течению, намного ближе, чем мне бы того хотелось…

Или не хотелось?

Впрочем, немного времени на «подумать» у меня еще точно было.

Но я и представить не могла, что уже к сегодняшнему вечеру все кардинально изменится.

И далеко не в лучшую сторону…

— И в заключении хотелось бы сказать — дорогие коллеги! Обратите, пожалуйста, внимание, что со следующего месяца теперь каждое отделение подает отчет о своей деятельности в электронной форме. Примерная форма отчета уже разработана и сброшена на почту заведующим. Это не прихоть, а распоряжение Минздрава, и я лично…

Я снова «выпала» из реальности, не дослушав. И, если быть честным, то мне эта информация была совершенно не нужна. День моего возвращения домой неумолимо приближался, так что эти отчеты и изменения наверняка меня не коснутся никаким боком.

Поэтому я с чистой совестью «пропускала» информацию мимо ушей.

Да и в данный конкретный момент целиком и полностью была сосредоточена на том, чтобы казаться максимально расслабленной и спокойной. Получалось с переменным успехом. Ручкой я мерно постукивала себя по колену, создавая впечатление задумчивости, а вот внутри все было натянуто до предела. Вчерашний инцидент сильно выбил меня из колеи, и я старалась ни в коем случае не смотреть в стороны, чтобы не наткнуться на Вову — хотя это было и не обязательно. Ощущение его взгляда в районе левого плеча не покидало с самого начала планерки…

А я ведь с самого начала догадывалась, что идея с совместным ремонтом — плохая. И сейчас была твердо настроена прекратить этот эксперимент, закончившийся полным провалом. Ничего страшного, как-нибудь доклею эту злосчастную плитку — в конце концов, медицинский университет как-то закончила, неужели не освою мелкие строительные работы? Не мешки же таскать пятидесятикилограммовые…

За всеми этими далеко не радужными мыслями, едва не пропустила момент, когда планерка закончилась. Встала и стараясь держаться в толпе коллег, устремилась на выход. Надо всего-то добежать до кабинета — а там уже работа, пациенты, занятость. Вряд ли Вова станет устраивать скандалы при свидетелях.

О том, что сегодня у нас еще и дежурство, думать не хотелось.

Мой план был прост и понятен, как таблица умножения. Вот только я не учла того, что перед выходом образуется «пробка», а расталкивать всех локтями я не умею. Поэтому как-то так получилось, что вышла я в числе последних.

И с ужасом поняла, что через десяток метров мне придется пройти мимо Вовы с Сергеем, увлеченно что-то обсуждавших.

Мысленная пощечина, и я выпрямляю спину. Делаю вид, что все в порядке и меня совсем-совсем ничего не беспокоит и не волнует.

Да я вообще кремень, что снаружи, что внутри! Кремень, я сказала!

И плевать, насколько жалко дрожат внутренности…

Приближаюсь уверенно, негромко цокая каблуками. Чуть улыбаюсь на короткое приветствие реаниматолога — приятной женщины, мы как-то пересекались на дежурстве. И сама киваю, здороваясь с Сергеем.

Ну, вот и все.

А ты боялась…

— Настя, подожди!

Да твою же мать!

На этот раз меня не хватают за руки, но уйти тоже не могу — вокруг люди, хоть и немного, но все же перед свидетелями устраивать бесплатное представление совсем не хочется. Поэтому останавливаюсь. И даже поворачиваюсь лицом к мужчине, демонстрируя просто-таки запредельную невозмутимость.

— М? — Поднимаю в легком недоумении бровь.

Хочется сложить на груди руки, но не позволяю себе этого. Не хочу показывать, насколько меня все это нервирует. Надеюсь только, что ручка, крепко зажатая сейчас в ладони, не треснет на куски, как предыдущая…

— Насть, — негромко повторяет Вова, а я замечаю, что Сергей уходит, подмигнув мне напоследок. И мне почему-то хочется в него кинуть чем-нибудь тяжелым за это, — я хотел извиниться. За вчерашнее.

Он молчит, а я почти слышу жалобный треск ручки. Извиниться? Серьезно?

— Извинения приняты, — киваю холодно и равнодушно, — и, если это все, то я пойду, работы очень много.

Собираюсь развернуться, но мне не дают. Снова удерживают за запястье — только на этот раз мягко, почти невесомо.

Но я остаюсь на месте. Реагируя даже на незначительное прикосновение и ругая себя, насколько хватает фантазии и злости.

— Что еще? — раздражение прорывается в голос, а выдержка трещит по швам. Но Вова и не думает отступать.

— Настя, прости меня. Я очень жалею, правда, что так вышло. Я не должен был на тебя орать и срываться. Просто… все как-то разом накопилось. Но в одном я точно уверен — нам нужно поговорить. Выяснить все раз и навсегда. И если, — он запнулся, а затем кашлянул, переводя дыхание, — если ты после этого решишь, что между нами действительно все кончено и ничего больше быть не может, я уйду. Другом останусь, уж извини, но на большее претендовать не стану…