Удар в солнечное сплетение — и «пострадавший» натужно хватает воздух широко открытым ртом.

Я уже давно поняла, что парень не просто пьян, а «под кайфом». Слишком уж безрассудны его действия, а в глазах — ни намека на понимание, сплошная «муть». И в который раз проклинаю про себя эту сторону нашей работы — Минздрав очень сильно печется о врачебной ответственности и совершенно ничего не предпринимает, чтобы защитить от таких вот неадекватов. В кабинете камер нет, это плюс. Но одно неверное действие…

— Пошел вон из больницы, — спокойно «советует» доктор, отступая от согнувшегося в вынужденном поклоне алкаша, — и чтобы я тебя здесь больше никогда не видел. Иначе ноги переломаю и яйца оторву.

Он поворачивается ко мне, подмигивая и делая еще шаг…

— Пош-шел ты! — выдыхает бывший пациент и, покачнувшись, бросается на Вову, собираясь ударить.

Я вскрикиваю, но поздно — кулак вскользь, но задевает лицо не успевшего до конца увернуться Вовы. А в следующий миг напавший летит вперед, кувыркнувшись через неожиданно возникшую на пути кушетку, и с грохотом приземляется за ней, совершив далекий от техники безопасности кульбит.

— Стой! — я преграждаю дорогу злому, как черт, Вове, явно настроенному на членовредительство. Не то, чтобы я была так уж против, но… мы не на улице, а в больнице. Хуже — на работе. Если будут явные следы побоев — не отбрешемся… а дадут за это быдло больше, чем оно стоит вместе с потрохами, — Вов, не надо! Давай просто его полиции сдадим, пусть там разбираются! Не марайся!

Секунду мне кажется, что мужчина сейчас оттолкнет меня и продолжит начатое. Но постепенно лицо напротив разглаживается, а протяжный выдох ставит окончательную точку в вопросе. Тем более, что несостоявшийся пациент не встает, с кряхтением ощупывая себя на грязном полу.

— Хорошо, Ась, не буду, — едва заметно улыбается Вовка, а затем снова делает «грозное лицо».

— Ну, все, ты допрыгался, мудак, — выплевывает так, что свернувшийся на боку «акробат» вздрагивает, замирая, — сейчас буду тебя лечить. Приличиям и этикету. Медсестра! Готовьте ведро воды и бутылку перекиси! У нас пациент клизму хочет! Литров на пятьдесят! А потом эндоскопистов вызовите! Шланг засунем…

Куда, зачем и насколько глубоко, я так и не узнала. Потому что «больного» в кабинете уже не было. Взяв низкий старт, он так ринулся на выход, что едва не промахнулся мимо дверей, зацепив плечом косяк. Но не издал ни звука. Показалось, что даже ускорился, покидая негостеприимную больницу.

Надеюсь, что дорогу сюда он позабудет раз и навсегда.

Не выдержала и рассмеялась. Весело, искренне и с облегчением. Словно выдыхая из себя весь испытанный стресс.

— А какое ведро? — Через полминуты возникает в дверях Рита, растерянно показывая две емкости, — есть пластиковое, побольше, и металлическое, но оно ржавое…

И окончательно впадает в ступор, когда мы, переглянувшись с Вовой, громко хохочем, на этот раз вместе.

— Не надо ведро, Рит, — качаю головой, аккуратно пытаясь стереть выступившие слезы, чтобы не размазать макияж, — Владимир Евгеньевич пошутил. Лучше перекись принеси. И ватку с пластырем.

— Не надо, Ась, — пытается отказаться Вова, глядя на меня в упор, — я в порядке.

Но я молча складываю руки на груди, демонстрируя решительность.

Война взглядов длится недолго — Рита возвращается быстро. И, оставив на кушетке принесенное, так же тихо уходит, прикрывая за собой дверь.

А я как никогда остро чувствую, как мы близко. Слишком близко. И то, что в кабинете мы остались одни, придает этой внезапной близости оттенок интимности…

И в этот конкретный момент ненавидеть мужчину напротив не получается. Яркая благодарность и радость от его присутствия просто не оставляет места негативу. Но и не избавляет от воспоминаний полностью, рождая мучительный диссонанс между ощущениями, желаниями и горьким прошлым.

Я первая отвожу взгляд и обхожу Вову, подхватывая небольшой бутылек и все остальное с кушетки.

— Садись, обработаю, — тихо командую, не смотря на него. Делая вид, что всецело занята отвинчиванием пластмассовой крышечки.

Боковым зрением замечаю, как Вова опустился на многострадальную кушетку. И, повернувшись к нему с ваткой, запоздало поняла.

Это хуже, чем я думала и представляла. Намного хуже…

И медленно делаю шаг к нему, становясь между расставленных мужских ног. Наклоняясь так близко, что мелкие вкрапления зеленого и рыжеватого в темных радужках видны даже в неверном свете настольной лампы. Так близко, что чужое теплое дыхание касается моих губ и подбородка, будто наэлектризовывая все тело…

Как ни странно, неприятия не возникло. А ведь думала, что не смогу, после всего, не то, что касаться, даже быть рядом. Но организм и в этот раз не поддержал разум. Я чувствовала, как внутри разгорается знакомое чувство острого предвкушения… Никогда не могла находиться спокойно рядом лишь с одним человеком. И именно он сейчас прожигал меня взглядом, вцепившись руками в края кушетки так, словно боялся.

Вот только кого? Себя?

Или меня?

И чего мне самой хочется в этот момент?

Закусила нижнюю губу изнутри, пытаясь вернуться ясность мыслям. А сама жадно разглядывала знакомые черты… Щетина выглядела необычно, даже скорее непривычно. Мне нравилась гладкая кожа, и раньше Вова всегда тщательно брился, но именно сейчас стало безумно интересно, какова она на ощупь. Колючая или мягкая? И даже пальцы закололо мелкими иголочками от нестерпимого желания погладить непослушные волоски…

На лбу новые морщинки, в углах губ — тоже. И улыбаться он стал реже, насколько успела заметить. Хотя, может с другими он куда веселее…

Раздраженно тряхнула головой в ответ на собственные мысли, поймав чуть удивленный взгляд напротив. Удивляется он еще! У, кобель!

С силой крутанула небольшую крышечку на бутылочке с перекисью, едва не уронив всю конструкцию. Щедро плеснула на ватный тампон, запоздало вспомнив о том, что перчатки не надела — небольшая ранка на пальце, полученная вчера от неаккуратного обращения с кухонным ножом, тут же неприятно защипала. Слегка поморщившись, повернулась к мужчине…

И на секунду замешкалась. Под его прямым взглядом даже шевелиться было сложно — он словно гипнотизировал. Атмосфера вокруг сразу стала тяжелее и гуще, а в груди появилось чувство, будто делаю что-то запредельно интимное.

Ерунда какая!

— Потерпи, — скомандовала тихо, а затем аккуратно приложила тампон к небольшой ранке на все еще слегка кровоточащей брови.

— С-с-с, — зашипел тихо Вова, а я чисто машинально наклонилась еще ниже, дуя на ранку. И тут же заметила небольшой шрам совсем рядом с ней. Вспомнила рассказ Ленки и едва успела одернуть себя в неосознанной попытке провести по нему пальцем…

И сильно вздрогнула, когда в этот момент мужские ладони неожиданно легли на мои бедра. Не то обнимая, не то пытаясь прижать ближе. И волна мурашек заполошно разбежалась по всему телу, наглядно продемонстрировав контраст между тем равнодушием, что я так отчаянно пыталась изображать, и настоящими чувствами. Заставив дернуться в показном неприятии и нахмуриться. И черта с два я признаюсь, что просто испугалась силы своих собственных ощущений. Прошло столько лет… но мало что изменилось… и от этого хотелось взвыть.

— Не надо, Владимир Евгеньевич, — чуть качнула головой и, взяв новый тампон и снова плеснув на него перекисью, приложила к мужской брови, — не думаю, что это уместно. Для коллег.

Он глубоко и как-то устало вздохнул, ненадолго прикрыв глаза. Но руки убрал, не став спорить. Но Вова бы не был Вовой, если бы все этим и закончилось.

— Поговорим?

Что ж… вряд ли я найду момент лучше. Да и какой он, этот самый лучший момент? Чаще всего, как показывает жизнь, в его поисках мы так ничего и не успеваем сказать.

— Поговорим, — покладисто соглашаюсь, заканчивая возиться с ранкой, но оставаясь стоять на месте.