Вова недоверчиво моргнул… А затем уголки его губ радостно дернулись в зарождающейся улыбке, пробирая до самого нутра.
— Ася, я…
— Нет, погоди, — покачала я головой, перебивая. И только небо знает, с каким трудом мне удалось сохранить бесстрастное выражение лица, — сначала я.
Он напрягся. Ощутила это всем телом, а периферическим зрением заметила, с какой силой пальцы Вовы вновь стиснули многострадальную кушетку. Даже костяшки побелели.
— Я не хотела возвращаться. Меня вынудили обстоятельства, и решение далось мне тяжело. И я не преследовала цели увидеться с тобой. И уж точно не хотела ни выяснять отношения, ни, боже упаси, начинать их заново! Потому что, будь моя воля, мы бы не встретились вообще…
В темных глазах полыхнуло нечто такое яростное, что мне на миг стало страшно. Настолько, что отвела взгляд, давая себе пару секунд передышки. Будто она могла что-то изменить! Взгляд Вовы я всегда чувствовала самой кожей.
— Настя!
— Нет! Не перебивай, — я чувствовала, что мне надо договорить. Иначе… иначе мне просто не хватит сил с ним спорить. Вот так, когда мы одни. Когда он так близко, — да, я знала, что ты тут работаешь. Знала с самого начала. Но… Прошло слишком много времени. Все изменилось. И прошлое осталось в прошлом…
— Не для меня!
— Не имеет значения, — качнула я головой, едва сдерживаясь, чтобы не отступить подальше от мужчины, который до сих пор переворачивал душу одним своим присутствием. И который сейчас смотрел на меня так, словно хотел схватить и хорошенько встряхнуть, — для меня именно так.
— Настя! Ты не понимаешь…
— Нет, Владимир Евгеньевич! Нет! — голос дрогнул, зазвенев скрытыми эмоциями. — Я не хочу слушать слов, что я чего-то не понимаю! Чего-то не знаю! И что я что-то там неправильно поняла! Не хочу! Я все видела своими глазами, все помню, как будто это было вчера! И не надо мне объяснять, что черное — это белое, и наоборот! Хватит!
Я тяжело дышала, еле справляясь с нахлынувшими чувствами. Едкими и горькими, всколыхнувшимися с такой силой, словно я и не старалась все эти годы закопать их, как можно глубже! И ведь думала, что у меня получилось! Не полностью, но все же… Но всего несколько слов и минут рядом с Вовой — и вот снова все вспыхивает, как сухая трава от тлеющей спички. И от спокойствия и выдержки не остается и следа, а вслух звучит совсем не то, что я хотела бы сказать. И уж точно не то, что хотела бы, чтобы он услышал…
Вова выглядит чуть лучше, но ненамного. Не знаю, что сдерживает его, но на лице я вижу упрямую решимость. Ту самую, что способна сломать все вокруг, в том числе и меня. Вот только чувство вины все портит… то самое, осточертевшее, которое всегда будет стоять теперь между нами…
Я сделала глубокий вдох и выдох, заставляя себя успокоиться. И эта попытка едва не закончилась полный провалом, когда к моим ладоням, похолодевшим, прикоснулись другие, горячие и чуть шершавые.
— Нет, Владимир Евгеньевич, — снова качаю головой, отстраняясь. И слова звучат куда спокойнее и холоднее, чем полминуты назад, — и это тоже не поможет. Все случилось так, как случилось. Не надо это ворошить и вспоминать снова. Было трудно, не скрою, но я это пережила. Не забыла, нет, конечно. Но перешагнула и позволила себе не вспоминать. И у меня получилось, спасибо тем людям, что поддержали тогда и продолжают это делать сейчас. Теперь у меня совсем другая жизнь, в которой меня все устраивает. И у тебя, как я успела убедиться, тоже все сложилось…
— С работой — возможно, — невесело усмехается мужчина, знакомым нервным жестом взъерошив волосы. А затем резко вскидывает голову в озарении, — или ты про Олю? Настя, между нами ничего нет! Честно! Я…
— А это уже не мое дело, Владимир Евгеньевич, — пожать плечами получилось в тон голосу, — между нами ничего нет, чтобы вы передо мною в чем-то отчитывались.
— У тебя кто-то есть? Да?
Внутри что-то дрогнуло, но я смело встретила испытующий взгляд.
— А вот это уже не ваше дело…
И снова пауза. Тяжелая и неприятная, но я не намерена отвечать на последний вопрос. И мнение по нему менять тоже не собираюсь. Олег и Васька… Вова… две разные жизни, как два разных мира. И смешивать их — глупо и бессмысленно.
— Значит, ты так решила? Не дав мне возможности даже объясниться? После стольких лет? Настя!
Но я только покачала головой, сощурив глаза во вновь зарождающемся раздражении.
— Что, Настя? Ты сам потерял эту возможность. У тебя было достаточно времени тогда, но ты решил молчать до последнего. А сейчас уже поздно.
— Поздно? — Только пожала плечами в ответ, а Вова вскочил так резко, что я отшатнулась от неожиданности и легкого испуга. — А если я не согласен?
— Это ничего не изменит, — отвернулась к столу, начав складывать немногочисленные листы и бланки в аккуратные стопки, — а насилие, в том числе моральное, я терпеть не стану. Если ты будешь настаивать и меня преследовать, я просто уеду снова. И никакие дела меня не удержат, поверь. Тем более, что самое основное уже почти сделано.
Мне показалось, что Вова выматерился. Но бормотание было не настолько разборчивым, чтобы я смогла сказать это наверняка. Да и волновало в этот момент меня совсем другое.
Разговор оказался тяжелее, чем я думала. Намного тяжелее и сложнее, чем могла когда-либо даже представить. Вова бесился, я видела, и с трудом сдерживался, чтобы не начать орать. И эти его попытки прикоснуться… Будто ему жизненно необходимо до меня дотронуться! Будто без этого вообще никак!
И самое страшное, что в глубине души мне были приятны эти прикосновения. Приятны до того, что дыхание непроизвольно перехватывало, а на коже долго чувствовались следы от его пальцев. И это выбивало из колеи сильнее, чем что бы то ни было.
— Ясно, — выдохнул он так, будто я ему приговор на пожизненное заключение зачитала, — значит, коллеги?
— Коллеги, — кивнула я, сглотнув. В горле пересохло, а питьевой воды в обозримом пространстве не наблюдалось. Не из-под крана же из ладошек пить…
— Хорошо, пусть будет так, — Вова снова взъерошил волосы, а затем, сунув руки в карманы халата, подошел к двери, собираясь уходить.
И, честно говоря, я была этому рада. Разговор вымотал так, что ни говорить, ни даже думать, не хотелось. Я мечтала о кружке горячего сладкого чая и нескольких минутах тишины, чтобы просто посидеть с закрытыми глазами. Давая отдых уставшему телу и не менее уставшей душе.
— Только у меня будет к тебе одна просьба, — я удивленно вскинула голову, встречая насмешливый мужской взгляд. Будто и не было этого разговора, — не бойся, ничего особенного.
Я ничего не ответила, только повернулась к нему всем телом, оперевшись бедром о стол. Не торопясь соглашаться на так и не прозвучавшую просьбу, но и решив не отказывать заранее.
— Это, может, и ерунда, но… Называй меня Вовой, пожалуйста. Официальное «Владимир Евгеньевич» от тебя звучит так, что я уже почти ненавижу свое имя. Если тебе не сложно, конечно.
— Я подумаю, — произношу в тот момент, когда дверь уже открыта, а Вова делает шаг за порог.
И получаю легкую улыбку в ответ, вместе с задорным подмигиванием.
Тяжело опускаюсь на стул, с наслаждением откидываясь на спинку и расслабляясь. Прикрываю глаза, и только тогда замечаю, что едва заметно улыбаюсь. И не знаю, радоваться или огорчаться доказательству того, что сопротивляться обаянию Вовы физически не в состоянии.
И, одновременно, твердо решив держаться от него как можно дальше.
Казалось, что Вселенная сжалилась надо мной, и этот разговор оказался последним в череде испытаний на эту ночь. Пациенты внезапно решили заболеть в другой раз, скорые начали объезжать нашу больницу по широкой дуге, а уже госпитализированные тихо-мирно спали в кроватях, ни на что не жалуясь.
Весь дежурный коллектив опасливо выдохнул и разбрелся по менее рабочим местам, вспомнив о собственных желаниях и потребностях. В моем случае это включало ужин, туалет и отдых. И все это меня ожидало в моем кабинете, в который я практически сбежала, стараясь «не отсвечивать» лишний раз в приемном покое. В промежутке между едой и долгожданным сном успела поговорить с Олегом — разница в часовых поясах сыграла на руку, у него был еще почти приличный вечер. Проговорив не меньше двадцати минут, я с неподдельным огорчением попрощалась — с Олегом меня не трясло каждую секунду, не «штормило» от эмоций. Было спокойно, уютно и как-то даже по родному. И эта атмосфера мне сейчас была жизненно необходима.
