Всхлипываю неожиданно даже для себя, но эмоции сильнее здравого смысла и условностей.

— Она… она беременна, должна была рожать месяц… а сейчас позвонил Андрей и сказал, что она вышла в магазин и там потеряла сознание и упала. Ее скорая забрала, сказали что-то с ребенком. И сейчас… сейчас она в операционной и ему ничего не говорят… Вов, я боюсь… я так за нее боюсь…

Я не выдержала и расплакалась. Страх потерять единственного близкого человека оказался настолько сильным, что лишал сил. Сбивал с ног, которые сейчас дрожали, отказываясь держать. И это все оказалось слишком неожиданно и страшно, чтобы пытаться пережить это в себе, сохранив лицо.

Какое уж тут вообще может быть лицо…

— Ч-ш-ш, ну, что ты, Насть, — Вова отпустил мои руки и встал на колени. А затем сделал то, что мне хотелось пару минут назад — обнял. Без подтекста, без лишних слов. Просто заключил в кокон крепких рук, позволяя побыть слабой. Поглаживая меня по голове и даже не вздрагивая, когда соленые капли падали на голое плечо, а я совсем не сексуально всхлипывала ему в ухо, периодически шмыгая носом, — все будет хорошо. Ты же сама врач, все знаешь — в общественное место и к беременным скорая прилетает за минуты. Быстро довезли, быстро помогут. Она у тебя сильная, справится. Сейчас кесарево сделают, и будет у тебя вместо одной родственницы целых две. Или два. Кого ждете?

— Кого-нибудь, — снова хлюпаю носом, а затем несмело обнимаю мужчину за шею, прижимаясь ближе. Так кажется теплее и легче, — лишь бы здоровый был.

— Будет, — Вова в ответ на мое движение подается еще чуть вперед, перемещая руки мне на спину, начиная поглаживать там, — обязательно будет. Даже не сомневайся.

— Она ж не девочка совсем, — то ли сообщаю, то ли жалуюсь, — уже за сорок… и первые роды… сам же понимаешь…

— Понимаю, — кивает он, задевая носом мою шею, отчего в животе становится горячо, — а еще знаю, что возраст сейчас не великая проблема. Ты же в курсе, что у молодежи со здоровьем часто хуже, чем у возрастных. Да и на Западе это вообще рядовая ситуация.

— Но мы же не на Западе, — возражаю тихо, вытирая ладонями последние слезы, — а тут.

— А тут все будет не хуже, Насть, — улыбается он, позволяя мне отстраниться, — даже лучше.

— Честно-честно? — спрашиваю с надеждой, неподдельно огорчаясь, когда ощущение теплой кожи и сильных рук исчезает, а Вова встает на ноги, подавая мне руку.

— Честно-честно, — звучит с улыбкой, а я принимаю руку. И позволяю увести себя на кухню.

А потом пью горячий сладкий чай, продолжая само собой переживать, но уже намного меньше. Само присутствие Вовы вселяло уверенность и надежду. А еще — понимание. Что между нами все снова изменилось.

Вот только к лучшему или наоборот, ответить даже сама себе не могла.

В любом случае — это покажет только время…

Положительного «заряда» хватило ненадолго. Или надолго, смотря с какой стороны посмотреть. После незапланированного чаепития мы с Вовой вернулись к своим делам, хотя он и предлагал в качестве исключения сходить погулять или еще куда-нибудь. Я отказалась. В тот момент мне виделось спасение в работе.

Но уже через пару часов стало понятно, что это было ошибкой.

Из рук валилось абсолютно все — я умудрилась уронить банку с краской, благо той успело вытечь совсем немного — крышка соскочила при ударе о пол, порвать пакет со вчерашним строительным мусором, потратив четверть часа на уборку после, едва не разбила стакан с водой и, для полного комплекта, порезала палец монтажным ножом, которым собиралась отрезать скотч…

Вова, который выглядывал из ванны на каждый грохот и мой отборный мат, хмурился с каждым разом все сильнее. И зубами отрывая пластырь и заклеивая мой многострадальный палец, он уже был похож на раздувшегося ежа, который пыхтел, как закипающий чайник.

Мне хотелось плакать и смеяться одновременно, но понимание, что это как минимум вступление к приближающейся истерике, приводило к тому, что я просто кусала губы, стараясь глубже дышать.

Андрей не звонил.

Я старалась мыслить позитивно, уговаривала себя потерпеть, рассказывала внутреннему голосу и панике про возможности современной медицины, прекрасный персонал того роддома, в котором Татьяна собиралась рожать, и многообещающую статистику по родам в нем, в регионе и стране в целом, но помогало плохо. С каждой минутой страх душил все сильнее, заставляя бессильно сжимать кулаки, чтобы не начать названивать Андрею каждые пять минут. Вряд ли он издевается и не звонит в желании помучить. А надоедать мужчине, который и так с ума сходит из-за того, что жена с ребенком в операционной или реанимации, было глупо и жестоко.

Поэтому, вздохнув в миллионный раз, я поймала обеспокоенный взгляд Вовы, только что закончившего лепить пластырь, и отвернулась, кусая и так уже порядком искусанную нижнюю губу. Чтобы через секунду распахнуть от удивления глаза, когда мужчина взял меня за подбородок, мягко заставляя повернуть голову, и со вздохом провел большим пальцем по истерзанной губе.

А затем — и вовсе потерять дар речи, когда все так же молча, он вышел из комнаты, а следом и из квартиры, чуть сильнее обычного хлопнув дверью.

И что это было?

Моральных сил обдумывать еще и это не осталось. Поэтому, стараясь на этот раз действовать максимально аккуратно, я доклеила скотч на стекло, защищая места около рамы от будущих разводов краски. А затем, удобно и очень устойчиво устроившись на стремянке, начала красить, распахнув окно настежь и вдыхая свежий воздух напополам с «химией».

Краску взяла быстросохнущую, дабы мучиться не слишком долго. С погодой повезло — похолодало еще не настолько, чтобы не выдержать пару ночей с открытым окном. Поэтому собиралась сегодня день полностью посвятить окрашиванию окна и пола, дабы не растягивать сомнительное удовольствие дышать всякой дрянью. И одежда наверняка пропахнет…

Руки работали, а мысли упорно слонялись из угла в угол в черепной коробке, продолжая нервировать.

Андрей… Татьяна… малыш…

Андрей… Татьяна… малыш…

Вова…

Тьфу ты!

Потрясла головой и неловко махнула кисточкой, оставляя десяток разнокалиберных капель на незащищенном стекле и собственной ноге. Твою ж мать…

Вдохнула поглубже, поморщившись от едкого запаха — даже природа решила сделать гадость и именно в момент этого вдоха сквозняк резко стих, позволяя в полной мере насладиться «ароматом».

Сначала скривилась, а потом…

Хммм… а ведь есть же эти, которые нюхающие наркоманы. Надышатся клея или еще чего-нибудь и смотрят свои красочные галлюцинации, не беспокоясь ни о чем. Счастливые, довольные, веселые… может, мне тоже надышаться? Буду ловить кайф, и никаких тебе нервов. Побалдею часов шесть, а там, глядишь, и Андрей позвонит. Классный же план, да?

Здравый смысл с прискорбием признал, что я дура.

Мозг с жалостью добавил, что полная.

А инстинкт самосохранения отвесил такого смачного леща, что в голове зазвенело вполне натурально.

Одновременно с этим порыв воздуха неожиданно окатил холодом, как ледяной водой из ведра, заставляя покачнуться на стремянке и приглушенно охнуть. Лишнее из головы тут же выдуло, а я с прискорбием констатировала, что даже со своими «я» договориться не в состоянии.

Тяжелый случай…

Входная дверь громко хлопнула, возвещая о прибытии Вовы. Я удивленно попыталась выглянуть в дверной проем, но добилась лишь того, что стремянка снова чуть покачнулась, наглядно обрисовывая последствия еще одной неудачной идеи.

— Настя! — Позвал Вова откуда-то из кухни так серьезно, что я напряглась. — Иди сюда.

Пожала плечами сама себе, но со стремянки спустилась. Вытерла руки ветошью и отправилась на поиски.

Вова и в самом деле ждал меня на кухне.

Но вот причина, по которой он это делал, меня изумила до крайности.

— Что это?

Согласна, вопрос прозвучал дебильно. На столе стоял высокий бокал, наполненный бордового цвета жидкостью. Рядом примостилась бутылка с незнакомой этикеткой, но весьма узнаваемого внешнего вида. И довершал картину сам Вова, опершийся ягодицами на край стола и чуть пододвинувший в мою сторону бокал.