Но процедура длится всего двадцать минут, которых мне с лихвой хватает и на осмотр, и на заполнение бумажек. Все это время Вова находится в кабинете, жутко нервируя, но я отыгрываю свою роль до конца.

И с облегчением откидываюсь на спинку стула, когда он уходит, забрав историю и коротко поблагодарив.

А затем прикрываю глаза и позволяю себе погрузиться в собственные мысли. Вот зачем ему эта поездка и мои проблемы? Да, он хочет поговорить о том, что произошло тогда, шесть лет назад, но магазин — это плохой повод. И Вова не дурак, чтобы этого не понимать. Тем более, что я столько раз уже давала понять, насколько мне неприятен этот разговор. Да я скорее из машины на полном ходу выйду!

И все-таки, зачем…

Я представила завтрашнюю встречу. Как собираюсь, выхожу из подъезда и сажусь в его машину. Интересно, какая она у него? Наверняка не броская, но надежная и функциональная, под характер хозяина. Его запах, которым пропитался салон… его руки на руле… его улыбка мне…

Да что же это такое!

Я подскочила, как ужаленная. Закусив нижнюю губу до боли, подбежала к умывальнику, плеснув от души холодной водой в лицо. А потом еще. И еще. Не замечая капель, впитывающихся в тонкую ткань рубашки — халат я пока не надевала. Не думая о наверняка поплывшем макияже, хоть и легком…

И это реакция на одну только мысль оказаться с Вовой в замкнутом пространстве! А ведь еще ехать, выбирать с ним вместе материалы, а потом смотреть, как он заносит это все ко мне домой. Вновь впустить его в этот самый дом, где…

Несмотря на ледяную воду, лицо вспыхнуло таким жаром, что как вода не испарилась за секунду, честно говоря, не поняла. Да и не до нее мне было. Фантазия, вконец распоясавшись, подкинула такие образы, что впору было застрелиться! От того, что так и не забыла… от того, что до одури, до судороги в вцепившихся до боли в край раковины пальцах хотелось испытать все пережитое еще раз. Почувствовать, как тело сходит с ума от заполошных прикосновений, а разум плывет, не в силах сопротивляться странному наваждению…

Я сдернула старенькое махровое полотенце с крючка рядом с раковиной и глухо застонала, уткнувшись в него лицом.

А через десять минут, поправив макияж, накинув сверху халат и восстановив подобие спокойствия, я вышла из кабинета, направляясь в приемник. Там ждал пациент с подозрением на панкреатит.

А я шла и точно знала — никакой поездки не будет. И встреч свыше необходимых тоже не будет. И не надо мне ни помощи, ни участия.

Иначе я просто не выдержу...

На этот раз дежурство оказалось не в пример спокойнее прошлого. Я спускалась в приемник за весь день всего четыре раза, пациенты были спокойные и вежливые, особенно с учетом болячек, а персонал радовал хорошим отношением и не менее прекрасным настроением. Скорее всего, дело было в том, что работа текла неспешно и размеренно, но немалую долю вносил и дежурный терапевт, который по сути контролировал всю работу приемного отделения.

Им оказался приятный мужчина лет около тридцати — голубоглазый блондин с потрясающе обаятельной улыбкой и шикарным чувством юмора. Мы столкнулись в коридоре, когда я неожиданно открыла дверь из кабинета и едва не сшибла его. Но, несмотря на неловкий момент, он даже не нахмурился. А на мои неловкие извинения лишь улыбнулся и предложил познакомиться. А в качестве компенсации — выпить вместе чаю.

Что мы и сделали, правда, не сразу. Работа — существо своенравное и непредсказуемое в нашей профессии, поэтому освободились мы только через полтора часа. Зато потом…

Я хохотала над его шутками и шутила сама, с интересом слушала истории из жизни и с удовольствием следила за выразительной жестикуляцией и мимикой мужчины напротив. И, спустя полчаса, с удивлением поняла, что давно не чувствовала себя так расслаблено и легко. Максим, который категорически отказался даже называть свое отчество, расположил меня к себе окончательно и бесповоротно. Поэтому, когда он, провожая меня до выхода из отделения, предложил свою помощь по всем вопросам, я даже не подумала отказаться. И, не переставая улыбаться, пообещала заходить чаще…

А через секунду едва не споткнулась, сбившись в дыхании — тяжелый взгляд Вовы, появившегося неизвестно как и когда, буравил нас с Максимом, пробирая до мурашек. Я резко остановилась, не зная, как реагировать.

Оправдываться? Так вроде не за что, да и глупо.

Пройти мимо? Неудобно как-то, все же не чужие.

Что-то сказать? Как назло, на ум ничего не идет, а с утра здоровались.

Блин!

Но мою внутреннюю дилемму разрешил, как ни странно, сам Вова. Спустя целую вечность, он «отпустил» меня из своего зрительного плена и, коротко поприветствовав Максима, ушел в приемник. Причем протиснулся между нами, словно нарочно.

Максим, коротко улыбнувшись мне, тоже ушел.

А я в полном раздрае медленно побрела к себе. И снова принялась думать…

Спустя час, одну кружку кофе и двадцатиминутный разговор с Лесей с причиной «просто вдруг соскучилась» я, наконец-то, вновь обрела душевное спокойствие и уверенность в себе. Девиз «я никому и ничего не должна» снова прочно обосновался на входе в личное пространство, а все переживания, так или иначе связанные с Вовой, были в очередной раз решительно выдворены из этого пространства нафиг.

Тем более, что я ему все сказала и объяснила. И если он чего-либо не понял — это не мои проблемы. И вообще, один взгляд, даже такой неприятный, ничего не значит. Мало ли, может зубы заболели. Все разом.

Дополнительным аргументом сыграло то, что стрелки часов уже перевалили за десять вечера, обозначив огромную вероятность того, что мы вообще с ним до завтрашнего утра не увидимся. И я очень постараюсь, чтобы и завтра утром, да и вообще до планерки в понедельник, мы тоже друг друга не беспокоили. Никак.

И, как всегда, реальность в очередной раз задорно похохотала над моими надеждами и «окончательными» решениями…

Звонок разбудил меня около полуночи. Со вздохом положив трубку телефона, я с тихим стоном потянулась, пытаясь стряхнуть сон и стимулировать вялый организм к активной деятельности. Организм, ожидаемо, сопротивлялся, поэтому пришлось быстро умыться, с силой растерев лицо ладонями. А затем, мазнув помадой по бледным из-за усталости губам, я почти бодро направилась туда, куда звали.

Поступивших оказалось целых трое, о чем красноречиво свидетельствовали истории болезни на столе в ординаторской. Я мельком глянула диагнозы и, не найдя ничего необычного, дала команду заводить пациентов по очереди в кабинет.

Двух осмотрела быстро — едва ли прошло больше получаса, как я поставила точку в последнем протоколе. Но последнего больного явно вести не торопились.

Подождав пару минут, я неохотно встала и потопала в регистратуру — выяснить, сколько ждать и, заодно, отнести заполненные истории. А там с удивлением узнала, что пациент поступил к хирургам, и те все еще его осматривают. Судя по всему, уже больше тридцати минут. И это было очень странно.

Стало любопытно. Настолько, что даже сама пошла в женскую смотровую палату, решив одним глазком глянуть на такой интересный случай — а какой же еще, если врач никак наговориться с ним не может. А услышав на подходе знакомый голос, шокировано затормозила.

И дело было даже не в том, что голос принадлежал Вове. А в том, что этот самый голос тихо, но весьма разборчиво, матерился…

Нет, все мы люди. И я никогда не осуждала коллег, позволяющих себе ввернуть «острое» словцо для выражения эмоций. Но не в разговоре с пациентом же!

Уровень любопытства взлетел до небес. Тихо прокравшись оставшийся метр до полуприкрытой двери в палату, я осторожно заглянула… И, спустя полминуты, решительно зашла внутрь.

Вова действительно не мог наговориться с больной. Причем буквально, а не иносказательно, как в моих мыслях до этого. Поступившая — довольно молодая девушка с длинными, ниже поясницы, распущенными волосами пепельного цвета и наивными, как у ребенка, глазами, оказалась, судя по всему, глухонемой. И папка-планшет с карандашом, который мужчина держал на коленях, ситуацию особо не спасал. Об этом свидетельствовал мат Вовы, который, к его чести, звучал исключительно в сторону, чтобы нельзя было прочитать по губам, и заплаканное лицо девушки, которая эмоционально разводила руками и делала какие-то знаки, которые врач абсолютно не понимал.